Страница 11 из 22
Посему того смысла, какой представляется с первого взгляду, приличнее понятие высшее, повелевающее добродетельно ведущим свободную жизнь заготовлять богатство внешнего образования, которым украшаются иноплеменники по вере. Ибо нравственную и естественную Философию, геометрию и астрономию, и словесные произведения, и все, что уважается пребывающими вне Церкви, наставник добродетели повелевает, взяв в виде займа у богатых подобным сему в Египте, хранить у себя, чтобы употребить в дело при времени, когда должно будет божественный храм таинства украсить словесным богатством. Так собирающие себе таковое богатство, каждый от себя приносят оное Моисею, трудящемуся над скиниею свидания, уделяя на устроение святыни. Это, как можно видеть, делается и ныне. Многие внешнюю ученость, как некий дар, приносят Церкви Божией. Таков и были великий Василий, прекрасно во время юности купивший египетское богатство, принесший его в дар Богу, и таковым богатством украсивший истинную скинию Церкви.
Но возвратиться должно к тому, с чего мы начали. Тех, которые обратили уже взор к добродетели, и в жизни последуют законодателю, когда оставят они пределы египетского владычества, сопровождают какие-то приражения искушений, причиняющим затруднения, страхования и крайние опасности, которыми приводимый в боязнь ум не утвердившихся еще в вере впадает в совершенное отчаяние сподобиться благ. Но если будет Моисей, или кто из подобных ему вождей народа; то он противопоставит страху совет, устрашенный ум ободряя упованием на божественную помощь, чего, впрочем, не было бы, если бы сердце предстоящего не возглаголило к Богу. Ибо многие из поставленных на таковое предстояние заботятся только о внешнем, чтобы оно было в хорошем положении, а о сокровенном, что видимо одному Богу, мало у них попечения. Не так было у Моисея; в чем он повелевает Израильтянам благодушествовать, не произнося, по видимому, никакого гласа к Богу, о том вопиет, как свидетельствует о сем Сам Бог, научая, думаю, словом сим и нас, что благозвучен и доходит до Божия слуха оный именно глас, — не вопль, с напряжением издаваемый, но помышление, воссылаемое от чистой совести.
А кто таков, тому для помощи в законных борьбах малым уже оказывается брат, — тот именно брат, по Божией воле сретивший Моисея идущего к Египтянам, которого слово сие представило в чине Ангела. Напротив того бывает тогда явление превысшего Естества, открывающее Себя в такой мере, в какой может вместить естество приемлющее. Что так было тогда, слышим это из истории, и что так бывает всегда, дознаем умным воззрением. Ибо когда побежит кто от царя египетского, и вне уже его пределов убоится приражения искушений; тогда вождь указывает ему неожиданное спасение свыше. Когда окружающий преследуемого силою своею враг по необходимости делает для него проходимым море, к которому ведет вождь — облако ( вот имя вождю, какое бывшими прежде нас прекрасно принято в значение благодати Святого Духа); тогда сим-то вождем совершается путеводительство достойных к добру. Кто ему последует, тот переходит чрез воду в след за шествующим по морю вождем, которым даруется безопасность в свободе, по уничтожении в воде преследовавшего в рабстве.
Ибо кто не знает, что египетское воинство — наши многоразличные душевные страсти, которыми порабощается человек? Это — кони, это колесницы и всадники на них, стрелки, пращники, тяжело вооруженные, и прочее множество вражеской дружины. Ибо скажет ли кто, что раздражительные помыслы или стремления к удовольствию, к печали, к любостяжательности, отличаются чем-либо от упомянутого воинства? Злословие — вот камень, прямо пущенный из пращи; порыв раздражительности — вот копье, потрясающее острием; а страсть к удовольствиям будем представлять себе конями, с неудержимым каким-то порывом влекущими за собою колесницу и трех всадников в ней, которых именует история «тристатами».
Под сими тремя несущимися на колеснице, научившись предварительно таинственному значению «подвоев» и «Прага», уразумеешь, конечно, трехчастное разделение души, возводя понятие к разумному, вожделевательному и раздражительному в душе. Итак все это и все единоплеменное с сим вместе с вождем лукавого нашествия впадает за Израильтянином в воду. С сего времени естество воды, под водительством веры в жезл и освещающего облака, делается животворным для прибегающих к воде, и мертвящим для гонителей.
Сверх сего история научает сим, каковыми надлежит быть проходящим чрез воду, именно, по исшествии из воды ничего не привлекающим за собою из супротивного воинства. Ибо если выйдет с кем враг, то и после воды остается он в рабстве, извлекши живым мучителя, которого не потопил в глубине. А этим (чтобы уяснить кому для себя сие гадание, раскрыв его вполне) означается, что все преходящие чрез таинственную воду в крещении должны умертвить в воде все полчище греха; как-то: любостяжательность, бесчинное пожелание, хищнический замысел, страсть кичливости и гордыни, вспыльчивость, гнев, мстительность, зависть, ненависть; так как страстям некоторым образом обычно следовать за естеством человеческим, должны они умертвить в воде все сие и подобное сему, а равно и самые порочные движения мысли и их последствия, как в таинстве пасхи. ибо это — имя той жертвы, кровь которой для воспользовавшегося ею делается возбранением смерти.
Посему, как там закон повелевает есть хлеб пресный — пасху (а опреснок изготовляется без примеси старой закваски), и сим дает разуметь, что пресекшему непрерывное последование времени применением на лучшее должно уже к последующей жизни не примешивать никакого остатка греха, но положить после сего особое начало жизни; так и здесь требуется, чтобы в спасительном крещении, как бы в некоей глубине, потопив всякое египетское лице, то есть, всякий вид греха, исходили мы одни, не вовлекая в жизнь ничего иноплеменного. Ибо сие-то самое узнаем из истории, которая говорит, что в одной и той же воде жизнью и смертью различаются враждебное и дружественное, враждебное предается тлению, а дружественное оживотворяется. Так многие из принявших таинственное крещение, по незнанию законных предписаний, предшествовавшую в жизни закваску порока примешивают к жизни по крещении, и после того, как перешли воду, своими начинаниями вместе с собою изводят живым и египетское воинство. Ибо иной прежде дара крещения обогатился хищничеством и неправдою, или клятвопреступлением приобрел что-либо во владение, или прелюбодейно жил с женою, или отваживался в жизни на иное что либо непозволительное, и думает, что и после купели, продолжая наслаждение добытым прежде, свободен от греховного рабства, как не усматривающий, что покорен лукавым властителям.
Ибо свирепый и неистовый властелин — страсть непотребства, удовольствиями, как бичами какими, терзающая раболепный помысел. Другой подобный властелин — любостяжательность, не дающая никакого покоя своему служителю, который, чем больше работает, услуживая велениям владыки и приобретая по его пожеланиям, тем к большому всегда понуждается труду. И все иное, что делается ради греха, принадлежит к числу мучителей и властителей; и если кто служит им, то, хотя бы перешел он чрез воду, по моему мнению, еще не коснулся воды таинственной, которой свойственно истреблять лукавых мучителей.
Но обратимся опять к тому, что следует в слове. Кто перешел разумеемое нами море, и видит в нем мертвым этого умопредставляемого Египтянина, тот не только обращает взоры к Моисею, этому жезлоносцу добродетели, но преимущественно верует Богу, как говорит слово повествования, покорствует же и «угоднику Его Моисею» (Исх. 14,31). Это, как видим, бывает и ныне с истинно перешедшими воду; они, предав себя самих Богу, повинуются и покоряются, как говорит Апостол (Евр. 13,17), служащим Божеству в священстве.
За сим следует трехдневный от моря путь; и на оном, когда на некоем месте расположились станом, найденная вода сперва оказалась негодною к питию по причине горечи; но вложенное древо сделало ее приятным для жаждущих питием. Сказание сие сообразно с ходом дел. Оставившему египетские удовольствия, которым служил он до перехода чрез море, удаленная от удовольствий жизнь кажется сперва трудною и неприятною, но. если вложено будет в воду древо, то есть, если кто приимет таинство воскресения, которому начало положено древом (слыша же о древе, конечно, будешь разуметь крест); то всякой сладости, удовольствием исполняющей чувство, делается тогда слаще и удобоприемлемее добродетельная жизнь, услаждаемая надеждою будущего.