Страница 15 из 22
1,14), — как бы «кольцами» какими прикрепленные к спасаемым нашим душам, лежащих на земле поднимающие на себе в высоту добродетели. О Херувимах же Писание сказав, что они крылами покрывают таинства, положенные в кивоте завета, подтверждает сим представленный нами взгляд на скинию: ибо знаем, что сие имя употребляется о тех силах, окрест Божия естества созерцаемых, которые видели умом Исаия и Иезекииль. Да и кивот завета, покрываемый крылами, да не представляется чем-то странным для слуха; ибо и у Исаии дознаем подобное сему, загадочно сказанное Пророком о крылах. Здесь упоминается кивот, а там лице, но под тем и другим одно существо разумеется, чем, как мне кажется, и дается нам понять, что взгляд на неизреченное недоступен. И если слышишь о светильниках, раздельно держащихся на одном свечнике, чтобы возсиявающий всюду свет был богат и обилен; то не погрешишь рассуждая, что сей скинии приличны многообразные облистания Духа, как говорит Исаия, различая семь светлостей Духа (Ис. 11,2). А очистилище, думаю, не требует и истолкования, так как сокровенное его значение раскрыто Апостолом, который говорит: «которого Бог предложил в жертву умилостивления в Крови Его через веру» (Рим. 3,25) душ наших.
Слыша об алтаре и алтаре кадильном, представляю мысленно непрестанно совершаемое в сей скинии поклонение пренебесных сил; ибо сказано, что язык, не только земных и преисподних, но и небесных воссылает хвалу Началу всех: а это есть приятная Богу жертва, «плод уст», как говорит Апостол (Евр. 13,15), и благоухание молитв. Если же в числе преобразований усматриваем окрашенную кожу и волосяные ткани: то сим не нарушается неразрывная цельность взгляда. Пророческое око, пришедши в видение Божественного, усматривает там предопределенное спасительное страдание, которое означается тем и другим из сказанного. Как красный цвет толкуется: кровь; так волосы: умерщвление; потому что волос на теле лишен ощущения, почему и служит знаком в собственном смысле мертвости.
Итак, сие-то усматривает в этом Пророк, когда возводит взор к горней скинии. Если же кто обратит взгляд на дольнюю скинию; то, поскольку у Павла нередко Церковь именуется Христом, хорошо сделает, признав, что служители Божественного таинства, которых Писание называет столпами Церкви, а также Апостолы, учители и Пророки, именуются одними и теми же именами. Ибо не Петр только, Иоанн и Иаков суть столпы Церкви; и не один Иоанн Креститель «был светильник, горящий и светящий» (Иоан. 5,35): но и все послужившие утверждением Церкви, и по делам своим соделавшиеся светилами, называются и столпами, и светильниками. «Вы есть свет мира», говорит Господь Апостолам (Мф. 5,14). А Божественный Апостол и другим еще повелевает быть столпами, говоря: «будьте тверды и непоколебимы» (1 Кор. 15,58), и Тимофея устроил он в прекрасный столп, соделав его, как сам выражается, столпом и утверждением истинной Церкви (1 Тим. 3,15). В сей скинии всегда видимы и жертвы хваления и фимиам молитвы, приносимые и утром и вечером. Дает же сие разуметь великий Давид, исправляя «в воню благоухания» пред Богом фимиам молитвы, и с воздеянием рук священнодействуя жертву (Пс. 140,2).
А кто слышит о купелях, тот, без сомнения, представит в уме таинственной водою омывающих скверну грехов: купелью был Иоанн, во Иордане омывая крещением покаяния; купелью был Петр, однажды вдруг три тысячи приведший к воде; купелью был Филипп для евнуха Кандакии. Купелями бывают и сообщающие благодать всем причащающимся сего дара. Не погрешит против надлежащего разумения, кто предположит, что «опоны» (Исх. 26,1), во взаимном между собою соединении обемлющие вокруг скинию, означают исполненное любви и мира единомыслие верующих. Ибо так истолковал Давид, который говорит: «утверждает в пределах твоих мир» (Пс. 147,3). «А кожа червленая» (14) и «опоны власяные» (7), служащие к украшению скинии, получат сообразное себе значение, то есть, умерщвление греховной плоти, загадочно изображенное червленою кожею, и суровый образ жизни по воздержанию, чем особенно украшается скиния Церкви, потому что кожи, не имеющие в себе данной природою жизненной силы, от червленой краски делаются благоцветными. А сие научает нас тому, что цветущая Духом благодать не в ком другом бывает, а только в умертвивших себя греху. Если же червленым цветом означается в слове целомудренная стыдливость, то охотно соглашаюсь на сие суждение.
Но сплетение волос, производя грубую и жесткую для осязания ткань, дает подразумевать суровое воздержание, изнуряющее силы неразлучных с нами страстей: все же подобное сему доказывает собою девственная жизнь, изнуряющая плоть живущих так. Если же внутренность скинии, называемая: святое святых, для многих недоступна: то и сего не почитаем противоречащим последовательности наших разумений. Ибо истина сущих действительно есть нечто святое, даже святое святых, и для многих неприкосновенное и неприступное. Поскольку она пребывает в сокровенной и неизглаголанной глубине таинственной скинии, то познанию превышающих понятие сущих надлежит быть не пытливым. Должно веровать, что искомое есть, однако же не подлежит взорам всех, а пребывает неизглаголанным в сокровенных глубинах мысли.
Этому и подобному научившись из видения того, что в скинии, достигшее до чистоты и возведенное на высоту таковыми зрелищами душевное оное Моисеево око снова восходит на самый верх иных представлений, изучая облачение священства. Сюда принадлежит риза «внутренняя» (Исх. 28,31), риза верхняя, и этот сияющий блеском различных камней «наперсник» (4), и повязка на голове, и над нею «диадема» (Исх. 29,6), «надраги» (Лев. 6,10), «яблоки, позвонки» (28,33). Потом поверх всего слово и явление, и в обоих усматриваемая истина, также с обеих сторон примкнутые к ним «нарамники» с начертанными на них именами патриархов. Множество сих облачений, да и самые именования их таковы, что не возможно точное в подробности их обозрение. Ибо что за наименования телесных одежд: — явление, слово, истина? Конечно сим явно показывается, что историею описывается не это, не чувственное облачение, а душевное убранство, истканное добродетельными предначинаниями.
Цвет подира — «синева» (28,32); некоторые же из объяснявших слово сие прежде нас говорят, что сим цветом означается воздух. Но действительно ли таковой цвет имеет какое либо сродство с цветом воздуха, сего не намерен я утверждать в точности: но и не отвергаю утверждаемого: потому что понятие сие согласно с надлежащим взглядом на добродетель, а именно, требует, чтобы намеревающийся быть священнослужителем пред Богом, тело свое представить в священнодействие, и соделаться не мертвенным закланием в жертве живой и в служении словесном, не повреждал души каким либо грубым и многоплотяным облачением жизни, но чистотою оной, подобно какой-либо паутинной нити, утончал все житейские предначинания, приближался к тому, чтобы стать парящим горе, легким, воздушным, и сокрушить в себе это телесное естество. В таком случае, когда услышим последнюю трубу, по гласу Повелевающего, оказавшись необремененными и легкими, превыспренно, вместе с Господом, понесемся по воздуху, никаким бременем не увлекаемые на землю. Посему кто по совету Псалмопевца, так, «суетен всякий человек» (Пс. 38,12), тот облекся в воздушный оный хитон, нисходящий от главы до края ног.
Закон требует, чтобы добродетель не была в чем либо скудна. Посему золотые звонцы, привешенные к пуговицам, означают сияние добрых дел. Ибо два рода деятельности, которыми собирается богатство добродетели: вера в Бога и совестливость в продолжение жизни; вот те пуговицы и звонцы, которые великий Павел придает одежде Тимофеевой, говоря, что должно ему иметь «веру и добрую совесть» (1 Тим. 1,19). Итак часто и велегласно да звучит вера в проповеди о святой Троице; а жизнь да уподобляется свойству гранатового плода: ибо наружная сторона сего плода негодна в пищу, будучи покрыта твердою и жесткою скорлупой, но внутренность приятна для зрения по разнообразию и строгому порядку в устройстве плода, а еще приятнее для вкуса, услаждая чувство. И любомудренная и суровая жизнь, будучи непривлекательна и неприятна для чувства, исполнена благих надежд, услажденная собственным своим плодом. Ибо, когда Делатель наш раскроет в свое время гранатный плод жизни, и покажет красоту заключенного в нем, тогда вкушающим сладостно будет причащение собственных своих плодов. И Божественный Апостол говорит где-то: «всякое наказание в настоящее время», то есть, что первоначально встречается прикасающемуся к гранатовому плоду, «кажется не радостью, а печалью; но после наученным через него доставляет мирный плод праведности» (Евр. 12,11): это сладость охотно вкушаемой внутренности.