Страница 16 из 22
Повелевает же Писание, чтобы хитон сей был и с ометами: ометы же сии суть шаровидные привески, привешиваемые не ради нужды, но для украшения. А из сего дознаем, что не заповедью только должна измеряться добродетель, но нужно, чтобы и нами было нечто изобретаемо из примышляемого отвне, и к одежде придавалось некое прибавление украшения, как и поступал Павел, от себя соплетавший прекрасные ометы к заповедям. Хотя закон повелевает что «служащие жертвеннику берут долю от жертвенника» (1 Кор. 9,13), не запрещает «иметь спутницею сестру жену» (5), и «проповедующим Евангелие жить от благовествования» (14); Павел проповедует Евангелие даром, терпя и жажду, и голод, и наготу. Вот те прекрасные ометы, которые прибавлением своим к заповедям украшают хитон.
Потом сверх подира налагаются две ризы, спускающиеся с рамен до персей и по хребту, соединяемые между собою на обоих раменах двумя застежками. А застежками служат камни, из которых каждый имеет начертанными на себе шесть имен патриархов. Ткань сих риз пестрая. Синева сплетена с багряницею, и червленый цвет примешан к виссону; а между всем этим рассыпана золотая нить, так что от этой разновидности в цвете одна некая растворенная красота блистает на ткани. А что дознаем из сего, состоит в следующем: верхнее облачение есть все, что собственно составляет украшение сердца, слагается из многих различных добродетелей. Синева сплетается с багряницею, потому что с чистотою жизни сопрягается царство. Червленица сплетается с виссоном, потому что светлая и чистая жизнь обыкновенно соединена как-то бывает с румянцем стыдливости: просиявающее же между этими цветами золото загадочно дает уразуметь сокровище, предоставленное таковой жизни. Патриархи начертанные на нарамниках немало привносят к таковому нашему убранству: потому что прежними примерами добрых мужей паче украшается человеческая жизнь.
К украшению же верхних риз прилагается еще другое сверху украшение: это — «гнезда из чистого золота» (Исх. 28,13), висящие на том и другом нарамнике, поддерживающие собою нечто из золота в виде четырехугольника, издающее блеск от двенадцати камней, которые расположены рядами; рядов было четыре, и каждый заключал в себе по три камня. В камнях нельзя было находить сходства у одного с другим, но каждый украшался особенным своим блеском. Таков наружный вид украшения. А подразумеваемое значение гнезд, висящих с рамен — обоедесноручность действующего оружием против сопротивника, чтобы, так как, по сказанному несколько выше, добродетель преуспевает верою и благою в сей жизни совестью, — ясно было, что под прикрытием гнезд безопасен человек с обеих сторон, оставаясь неуязвимым от подобных стрел при помощи «оружия правды в правой и левой руке» (2 Кор. 6,7). Четырехугольное же украшение, с обеих сторон поддерживаемое гнездами, где на камнях написаны были соименные коленам патриархи, служит покрывалом сердца, и сим слово научает нас, что двумя сими гнездами отразивший стрелы лукавого украсит собственную свою душу всеми добродетелями патриархов, когда каждый из них своим блистанием воссияет на ризе добродетели.
А вид четырехугольника да будет для тебя указанием необходимости твердо пребывать в добре, потому что таковое очертание, при прямых сторонах равно опираясь на углы, с трудом прелагается в другой вид. Привязи, которыми украшения сии прикреплялись к плечам, по моему мнению, служат повелением заботиться о высокой жизни, почитать себя обязанными к любомудрию созерцательному присоединять и деятельное, так чтобы сердце служило знаменованием созерцания, а рамена — дел. Голова же, украшенная увяслом, означает венец уготованный жившим хорошо, и его украшает напечатленный на золотом гнезде таинственными начертаниями.
На облеченного в такое украшение не возлагается обувь, чтобы не был он обременен в шествии, и не затруднялся в движении возложением на себя мертвых кож, но тому разумению, какое внушено было при воззрении на гору. Посему, как могла обувь соделаться украшением ноге, будучи при первом тайнодействии отринута, как препятствие к восхождению?
Взошедший же на такую высоту, обозренными у нас по порядку восхождениями, несет в руках богосозданные скрижали, которые содержат на себе Божественный закон, но сами сокрушаются, сокрушаемые ожесточенным упорством согрешивших. Грех же состоял в делании идола, в образе тельца, сего изваянного идолопоклонникам кумира. Моисей, обратив его в порошок, всего растворил в воде, и сделал питием для согрешивших, чтобы всеми мерами привести в уничтожение то вещество. которое послужило людскому нечестию. Сим наипаче тогда и о том, что совершается ныне, в наши времена, пророчески возвещала история. Ибо вся идольская прелесть уничтожена совершенно, будучи истреблена устами благочестивых, которые добрым исповеданием совершили в себе уничтожение нечестивого вещества; и установленные издревле идолослужителями таинства сделались истинно мимотекущею и неосуществимою водою, — истребляемою теми самыми устами, которые некогда предавались идолобесию. Ибо, когда видишь, что подверженные прежде такой суете ныне истребляют и уничтожают идолов, на которых была у них надежда: не покажется ли и тебе, что история ясно взывает: всякий идол будет некогда поглощен устами преложившихся от прелести к благочестию?
Моисей вооружает левитов на соплеменников. и они, прошедши стан от края до края, без разбора избивают встречающихся, острию меча предоставив решение участи умерщвляемых; всякого, кто ни попадался, равно предавали они смерти, не различая убиваемых людей, не обращая внимания, враг ли кто, или друг, сторонний или домашний, родственник или чужой: но было одно какое-то направление руки, одинаково и равно устремленное на всякого встречного. Сказание же о сем может служить для нас следующим полезным уроком: поскольку на худое дело умудрились все целым народом, и все ополчение участвовало в грехе, как один человек: то и бич поражает их без различия. Как наносящий удары застигнутому в каком либо грехе налагает бич на какую бы то ни было часть тела, зная, что боль, ощущаемая в одном члене, сообщается и всему телу: так, поскольку в этом теле, решившемся на грех, всякой член наказываем был одинаково, то бич, обращаемый на части, уцеломудривал целое. Посему, если иногда равный грех усматривается во многих, гнев же Божий действует не на всех, но только на некоторых; то надлежит разуметь сие так, что Бог по человеколюбию исправляет сделанное, и хотя не все несут на себе удары, однако же все уцеломудриваются, и отвращаются от греха ударами частными.
Но это еще только исторический смысл написанного, применительный же смысл может оказать нам пользу таким образом: законодатель в общей проповеди говорит всем: «кто Господен, иди ко мне» (Исх. 32,26), то есть, таков глас закона, повелевающий всем: кто хочет быть другом Божиим, да будет другом мне– закону; потому что друг закону, конечно, и друг Божий. И собравшимся к нему по такой проповеди дает повеление действовать мечем против брата и друга, и ближнего. Взирая же на последовательность сего обозрения, разумеем сие так: всякий, помышляющий о Боге и законе, очищается убиением в себе того, что усвоил он на зло себе. Ибо не всякий брат, друг и ближний в Писании понимается хорошо: но иной бывает и брат и чужой, и друг и враг, и ближний и супротивник. Разумеем же под сими именами всегдашние наши помыслы, которых жизнь соделывает нашу смерть, а смерть — нашу жизнь. Таковое понятие согласно с сказанным уже в исследовании об Аароне, когда, по причине содействия его Моисею, представили его споборником, хранителем ангелом, творящим знамения в устрашение Египтян, справедливо имеющим право, как на имя старшего, потому что естество ангельское и бесплотное создано прежде естества нашего, так и на имя брата по сродству умопредставляемого ангельского естества с нашим умопредставляемым естеством.
Поскольку же имеет место возражение: как можно полагать, чтобы служило к лучшему содействие Аарона, который стал для Израильтян служителем при сотворении идола, то слово наше, и выше еще упоминая о сем, объяснило несколько подобоименность братства, а именно, что не одно и тоже означается всегда одним и тем же речением, когда одно имя берется в противоположных понятиях. Инаков брат, который истребляет египетского мучителя, и инаков также, который делает Израильтянам идола, хотя имя у обоих и одно. На таковых-то братьев Моисей обнажает меч. Ибо, о чем дает повеление другим, тоже равным образом узаконивает и себе. А убиение такого брата есть уничтожение греха. Ибо всякий, кто уничтожил зло, утвердившееся в ком либо по совету супротивника, и в себе убил это зло, жившее некогда грехом. Такое о сем мнение да одерживает паче верх в нас, если и другое нечто возьмем из истории для сего обозрения. Ибо говорится, что, по повелению этого Аарона, должно было Израильтянам обобрать у себя «серьги» (Исх. 32,2), и что обобрание их послужило веществом для идола. Посему что же скажем? То, что Моисей украсил слух Израильтян серьгами, то есть, законом, а лжеименный брат отъемлет приданное слуху украшение, и делает из него идола. И при первоначальном вторжении греха было некое отнятие серег — совет преслушать заповедь.