Страница 17 из 22
Может ли другом и ближним первозданных почитаем быть змий, советующий, как нечто полезное и доброе, отступить от Божия повеления? Это и значит отъять у слуха «серег» заповеди. Посему убивающий таковых братьев, друзей и ближних, услышит от закона оные слова, по сказанию истории, произнесенные Моисеем таковым убийцам: «Сегодня посвятите руки ваши Господу, каждый в сыне своем и брате своем, да ниспошлет Он вам сегодня благословение» (Исх. 32,29).
Но благовременно, кажется, войти в слово сие припоминанию о допустивших грех; чтобы дознать, как богозданные скрижали, на которых начертан был божественный закон, падшие из Моисеевых рук на землю, и сокрушенные упорством дольнего, Моисей приносит снова, уже не совершенно те же самые, но только с теми же на них письменами. Ибо взяв скрижали из вещества дольнего, предложил могуществу Начертывающего на них закон. И таким образом призывает благодать, на каменных досках неся закон, после того, как Сам Бог изобразил слова на камне; потому что и ими путеводимым возможно еще придти в уразумение Божия о нас промышления. Ибо, если истинен божественный Апостол, именующий «скрижали сердца» (2 Кор. 3,3), то есть, владычественное души; без сомнения же истинен испытующий духом глубины Божии: то последовательно можно из этого дознать, что естество человеческое, устроенное Божиими руками и украшенное неписанными начертаниями закона, в начале было не сокрушимо и бессмертно; потому что естественно была в нас согласная с законом воля, обнаруживающаяся в отвращении от зла, и в чествовании Божества. Когда же коснулся нас глас греха, который в первом писании именуется гласом змия, а в истории скрижалей гласом поющих от вина (Исх. 32,18): тогда, пав на землю, природа наша сокрушается.
Но истинный Законоположник, прообразом Которого был Моисей, снова из земли нашей истесал себе скрижали нашего естества. Ибо не брак соорудил Ему божественную плоть, но Сам Он делается каменосечцем собственной Своей плоти, исписуемой Божественным перстом. «Дух Святой» сошел на Деву, и «сила Вышнего» осенила Ее (Лк. 1,35) Когда же совершилось сие; естество снова приобрело несокрушимость, начертаниями перста соделанное бессмертным. Перстом же во многих местах Писания именуется Дух Святый. И таким образом совершается в такой степени и мере претворение прославления Моисеева, что дольнему оку стало невместимо явление оной славы. Изучивший же Божественное таинство нашей веры, без сомнения, знает, сколько согласуется с историей сей высший взгляд. Ибо Восстановитель сокрушенной скрижали нашего естества (уразумеешь, без сомнения, в сказанном Того, Кто уврачевал наши сокрушения), поскольку снова в древнюю лепоту возвел сокрушенную скрижаль нашего естества, как сказано, украсив ее Божественным перстом, делается уже невместимым для взоров недостойных, по превосходству славы став неприступным для взирающих на Него. Ибо по истине, «когда придет», как говорит Евангелие, «во славе Своей и все Ангелы с Ним» (Мф. 25,31), и для праведных едва будет вместим и видим: а нечестивый и иудействующий, как говорит Исаия, останется непричастным сего видения.
«Да возьмется нечестивый, говорит, да не видит славы Господни» (Ис. 26,10). Но сие ввели мы в речь, следуя порядку рассмотренного относительно к высшему взгляду на сие место; теперь же возвратимся к тому, что следует.
Почему тот, о ком Божественный глас свидетельствует, что во многих богоявлениях явственно видел Бога, а именно, когда говорит: «лицем к лицу, как бы говорил кто с другом своим» (Исх. 33,11), при всем этом, как несподобившийся еще того, чего, по свидетельству Писания, должно признать его сподобившимся, молит Бога явить Себя ему (13.); как будто всегда являвшийся не был еще им видим? И глас свыше хотя соглашается теперь уступить желанию просящего и не отрекается даже присовокупить ему сей благодати, однако же вводит еще в отчаяние, объявляя, что просимое им и невместимо для жизни человеческой. Но есть, говорит Бог, некое «у Мене» место, и на месте том камень, а в камне «расселина», в которой повелевает пребывать Моисею. Потом налагает Бог руку на устье расселины, проходит мимо, и Моисей видит «задняя» Повелевшего, и остается в той мысли, что увидел, о чем просил, и что обетование Божественного гласа не ложно (21-23).
Если взирать на сие, ограничиваясь буквою, то смысл для ищущих оного, не только останется неясным, но даже и нечистым от превратного о Боге понятия. Ибо у того только, что представляется в очертании, есть и переднее и заднее: а всякое очертание есть предел тела: так что представляющий Бога в очертании не признает Его свободным от телесного естества: всякое же тело, без сомнения, сложно: а сложное имеет состав из соединения разнородностей; и о составном никто не скажет, что оно не разлагаемо; а разлагаемое не может быть нетленным: потому что тление есть разложение составного. Посему, если кто «задняя Божия» поймет буквально: то последовательно и необходимостью доведен будет до сей нелепости, потому что переднее и заднее, без сомнения, бывает в очертании, а очертание у тела; тело же разлагаемо и разлагается по собственной своей природе; так как разлагаемо все сложное; разлагаемое же не может быть нетленным. Посему, кто рабски следует букве, тот по необходимой связи понятий допустят в Боге тление. Но Бог нетленен и нетелесен. Какой же посему смысл приличествует написанному, кроме представляющегося с первого взгляда? Если же в связи речи эта часть написанного принуждает нас отыскивать другой смысл: то конечно надлежит тоже разуметь и о целом. Ибо что разумеем в части, подобным сему необходимо принимаем и целое.
Итак, и место у Бога, и камень на том месте, и помещение в камне, которое именуется расселиною, и вшествие туда Моисея, и наложение руки Божией на устье, и прохождение мимо, и воззвание, и после сего видение «задних» основательнее будет рассматривать по закону возведения смысла к высшему взгляду. Посему что же изображается сим? Как готовые к падению тела, как скоро приобретут некое стремление катиться по наклонности, хотя после первого движения и никто не будет понуждать их вновь, сами собою сильнейшим порывом несутся вниз, пока путь их покат и клонится к низу, притом не встречается ничего такого, что противным движением пресекало бы их стремление: так вопреки сему душа, отрешившаяся от земного пристрастия, делается несущеюся горе и скорою в этом движении ввысь, воспаряя от дольнего в высоту. И как свыше ничто не пресекает ее стремления (естество добра к себе привлекает возводящих к нему взоры): то конечно непрестанно становится она выше и выше себя самой, по вожделению небесного, как говорит Апостол, простираясь в «предняя» (Флп. 3,13), и будет всегда совершать парение к высшему. Ибо по причине уже приобретенного, вожделевая не оставлять недостигнутою еще выше усматриваемую высоту, непрерывно продолжает стремление к горнему, тем самым, в чем преуспела, непрестанно обновляя усилие к полету.
Ибо одна только деятельность, обращенная к добродетели, питает силы трудом, не ослабляя, но увеличивая делом напряжение к нему. Посему говорим, что Моисей, всегда бывший великим, нимало не останавливается в восхождении, не полагает себе никакого предела в стремлении к горнему: но однажды вступив на лестницу, на которой, как говорит Иаков, «утверждается Бог» (Быт. 23,13), непрестанно восходит на высшую и высшую ступень, и не престает возвышаться; потому что и на высоте находит всегда ступень, которая выше достигнутой им.
Отрекается он от ложного родства с египетскою царевною; делается отмстителем за еврея; переселяется жить в пустыню, которой не возмущала жизнь человеческая; пасет в себе стадо кротких животных, видит сияние света; по снятии обуви необременительным делает восхождение к свету; избирается для освобождения родственного и единоплеменного народа; видит тонущего врага, покрываемого волнами; располагается станом под облаком; утоляет жажду камнем; на небе возделывает хлеб; потом воздеянием рук поборает иноплеменника; слышит глас трубы; входит во мрак; проникает во святилище нерукотворенной скинии; изучает тайны божественного священства: уничтожает идола, умилостивляет Божество; возобновляет закон, сокрушенный грехом Иудеев, сияет славою, и превознесенный на такие высоты, пламенеет еще вожделением, ненасытимо ищет большего, и что всегда имел во власти, еще того жаждет; и как не причастившийся дотоле, домогается улучить это, прося Бога, чтобы явил ему Себя, не в такой только мере, в какой вместить он может, но каков Бог Сам в Себе. Мне кажется, что чувствовать это свойственно душе. которая исполнена каким-то пламенеющим любовью расположением к прекрасному по естеству, и которую от видимой ею красоты надежда влечет всегда к красоте высшей, непрестанно приобретаемым всегда возжигая в ней вожделение сокровенного.