Святитель Иоанн Златоуст, собрание сочинений. Том девятый. Книга первая.

Я совер­шенно убежден, что он не знал, что это – первосвященник; он возвратился сюда после долгого отсутствия, не часто обра­щался с иудеями и видел его среди множества других; между многими другими разными людьми первосвященник мог быть не замечен. И самым ответом своим, мне кажется, он по­казывает, что он повинуется закону и потому оправдывается. Но обратимся к вышесказанному. "Молился в храме", говорит (Павел), "пришел я в исступление". Чтобы показать, что это не был призрак воображения, прибавляет: "молился". "Поспеши и выйди скорее из Иерусалима", говорит (Господь), "потому что здесь не примут твоего свидетельства о Мне". Отсюда видно, что он удалился не из страха по причине опасностей, но потому, что не приняли свидетельства его. Для чего же он сказал: "им известно, что я верующих в Тебя заключал в темницы"? Этим он не противоречил Христу, – да не будет, – но хотел получить наставление в столь чудном деле. "Иди", говорит (Господь), "Я пошлю тебя далеко к язычникам". Смотри: Христос не дал ему наставления, что должен он де­лать, но только повелел идти, и он повинуется: так он был послушлив! "А за сим подняли крик, говоря", говорит (писатель), "истреби от земли такого! ибо ему не должно жить". О, дерзость! Скорее вам не должно жить, а не ему, который во всем пови­нуется Богу. О, нечестивцы и человекоубийцы!

"Метали одежды", говорит, "и бросали пыль на воздух": делают это для того, чтобы произвести большее смятение, или для того, чтобы устра­шить начальника. И смотри: они не указывают вины его, потому что ничего сказать не могли, но думают подействовать криком, между тем как следовало бы спросить обвинителей. "А тысяченачальник испугался", говорит, "узнав, что он Римский гражданин". Следова­тельно, не ложь сказал Павел, назвав себя римлянином. "Освободил его от оков", говорит, "и, выведя Павла, поставил его перед ними". Это следовало сделать в самом начале, не связывать и не прика­зывать бичевать, но оставить его, как не сделавшего ничего такого, за что бы связывать. "И, выведя Павла, поставил его перед ними". Это привело иудеев в великое недоумение. "Павел, устремив взор на синедрион, сказал", говорит, "мужи братия". Здесь выражается его дерзновение и неустрашимость. Но, смотри, какова их злоба. "Первосвященник же Анания", продолжает (писатель), "стоявшим перед ним приказал бить его по устам". За что бьешь его? Что оскорбительного ска­зал он? О, бесстыдство, о, дерзость! "Тогда", говорит, "Павел сказал ему: Бог будет бить тебя, стена подбеленная". Вот дерз­новение: обличает его в лицемерии и беззаконии; после того он и смиряется.

В недоумении первосвященник не осмели­вается ничего сказать, но бывшие при нем не вынесли дерзно­вения (Павла), видели его готовым идти на смерть, и не вынесли. "Я не знал", говорит, "что он первосвященник". Следовательно, укоризна произошла от неведения. Если бы это было не так, то тысяче­начальник, взяв его, удалился бы, не промолчал бы, или пре­дал бы его им. 3. Отсюда видно, что он добровольно терпит все, что тер­пит; и оправдывается пред ними из повиновения закону, а не из желания показать им свои достоинства; потому он сильно и укорил их. Таким образом он оправдывается для закона, а не для народа; и справедливо, – ведь бить человека, не сделав­шего никакого оскорбления и притом невинного, беззаконно. Сказанное им не есть оскорбление; иначе иной назвал бы оскорблением и слова Христа, когда Он говорит: "горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам" (Мф.23: 27). Да, скажете, если бы он сказал это прежде, нежели потерпел битье, то слова его были бы не от гнева, но от дерзно­вения. Но я показал причину: он не хотел подвергнуться пре­зрению. Так и Христос нередко укорял иудеев, когда был оскорбляем, например, когда говорил: "не думайте, что Я буду обвинять вас" (Ин.5:45). Но это не оскорбление – да не будет. Смотри, с какою кротостью (Павел) обращается к ним: "я не знал", го­ворит, "что он первосвященник".

Сказав это, он не остановился, но, желал показать, что говорит без насмешки, присовокуп­ляет: "начальствующего в народе твоем не злословь" (ср. Исх.22:28). Ви­дишь ли, как он еще признает его начальником? Будем и мы учиться его кротости, чтобы в том и дру­гом нам быть совершенными. Великое нужно старание, чтобы знать, в чем состоит первая и в чем последнее; старание необходимо потому, что с этими добродетелями смешиваются пороки, с дерзновением – дерзость, с кротостью – малодушие. Каждому должно смотреть, чтобы, предаваясь пороку, не припи­сывать себе добродетели, подобно тому, как если бы кто, имея общение с служанкою, по неведению воображал бы, что он имеет общение с госпожою. Итак, что такое кротость и что малодушие? Когда мы, видя других оскорбляемыми, не защи­щаем их, а молчим, это – малодушие; когда же, сами получая оскорбления, терпим, это – кротость. Что такое дерзновение? Опять тоже самое, т.е. когда мы ратоборствуем за других. А что дерзость? Когда мы стараемся мстить за самих себя. Таким образом, великодушие и дерзновение на одной стороне, а дерзость и малодушие на другой. Кто не щадит себя, тот едва ли будет сожалеть о других; и кто не мстит за себя, тот едва ли оставит без защиты других. Когда наш нрав свободен от страсти, то он способен и к добродетели. Как тело, освободившись от горячки, укрепляется в силах, так и душа, если не предана страстям, делается сильною.

Кротость есть при­знак великой силы; чтобы быть кротким, для этого нужно иметь благородную, мужественную и весьма высокую душу. Неужели ты думаешь, что мало нужно (силы душевной), чтобы получать оскорбления и не возмущаться? Не погрешит тот, кто назовет такое расположение к ближним даже мужеством; кто был столько силен, что преодолел эту страсть, тот, конечно, будет в состоянии преодолеть и другую; т.е. здесь две страсти: страх и гнев; если ты победишь гнев, то, без сомнения, (преодолеешь) и страх; гнев же ты победишь, если будешь кроток, а если преодолеешь страх, то окажешь мужество. На­оборот, если не победишь гнева, то окажешься дерзким; а не победив его, не будешь в состоянии преодолеть и страх, и, следовательно, окажешься малодушным, и будет с тобою тоже, что, например, с телом, которое так бессильно и расслаб­лено, что не может вынести никакого труда: оно скоро изну­ряется и от холода и от жара; таково свойство тела расслаб­ленного, а крепкое выдерживает все. Еще, с великодушием, которое есть добродетель, смешивается расточительность; также бережливость есть добродетель, но с нею смешиваются корысто­любие и скупость. Сравним их между собою. Расточительный не есть человек великодушный. Почему? Потому что, кто предан тысяче страстей, тот может ли быть велик душою?

Он таков не оттого, что презирает деньги, но оттого, что покоряется другим страстям, подобно как че­ловек, принужденный разбойниками повиноваться им, не мо­жет быть свободным. Не от презрения к деньгам происхо­дит расточительность, но от неумения распоряжаться ими; если бы можно было и удержать их и предаваться удовольствиям, то он, конечно, пожелал бы этого. Кто употребляет деньги, на что следует, тот великодушен; поистине та душа велика, ко­торая и не раболепствует страсти и почитает деньги за ничто. Также бережливость есть добродетель; весьма бережливым был бы тот, кто употреблял бы деньги, на что следует, а не просто без разбора. Скупость же – не то же самое. Тот (бережливый) издерживает все на нужное, а этот (скупой) и при самой на­стоятельной нужде не касается своего имущества. Бережливый – брат великодушного. Таким образом, поставим вместе великодушного с бережливым, а расточительного со скупым; последние оба страдают малодушием, а первые оба отличаются великодушием. Подлинно, великодушным мы должны назвать не того, кто тратит деньги безрассудно, но кто употребляет их на нужное; равно как скупым и сребролюбивым – не бе­режливого, но того, кто не употребляет денег и на нужное. Сколько имущества расточал богач, облачавшийся в порфиру и виссон? Но он не был великодушен, потому что душа его была одержима жестокостью и тысячами вожделений; а такая душа может ли быть великою?