Страница 68 из 104
ГЛАВА 28
О том, что и та мудрость и доблесть, которую Бог подает пребывающим в Боге, есть божественная деятельность божественного Духа.
119. Такова и всякая добродетель: не та, что по природе присуща творениям, но действительно сущая и поданная единением с Богом тем, кто в Боге (τοις ένθέοις), по которой они и живут божественным образом, согласно вершине божественного хора апостолов, Петру, возвещая добродетели Призвавшаго я из тмы в чудный Свой свет [1212]. Поэтому и сильный в божественном Максим говорит: «Безначальна всякая добродетель, не имеющая времени, которое было бы старше ее, поскольку она присно имеет Бога своим единственнейшим родителем» [1213].
120. Итак, любы и радость, мир и долготерпение [1214], и тому подобное — присуще и от природы — или, иначе говоря, тварным образом — всем разумным [существам], словно отзвуки воистину сущих: поэтому и на зло может кто–либо ими воспользоваться, произволив отвергать божественные законы. А бывают и сверхъестественными и одному только Духу [присущими], которыми присно обладает Дух, как сказал великий Василий. Так что сподобившиеся благодати Духа вкушают этих плодов и причащаются Духа [1215]. Ибо и мудрость есть в нас от природы, занятиями приводимая в преуспеяние, а святым по евангельскому обетованию дается мудрость [1216] глаголющего через них Духа [1217], которая, по соломонову изречению, не обитает в телеси повиннем греху [1218], и если даже успеет вселиться, то при изменении к худшему, отлетит: Святый бо Дух наказания отъимется от помышлений неразумных [1219], — опять же согласно ему, сподобившемуся Божией мудрости и написавшему о ней.
{стр. 267}
Еще на написанное Акиндином против божественного света и общих божественных деятельностей Отца, Сына и Святого Духа слово возражения шестое.
ГЛАВА 1
Какова цель каждого вида каждой философии: той, что по миру, и той, что по Христу, и что в отношении слов для каждой предметом исследования является истина, отпавшие от которой необходимо поражаются ложью.
1. Целью мирской философии в отношении деятельности (περί πράξιν), с помощью которой к сиюминутной пользе нравы украшаются, искусства создаются и то, что касается [устройства] домов и городов располагается должным образом, является выгода настоящей жизни. Если же будет какое–либо дело, которое к этому не ведет, то оно будет справедливо названо напрасным трудом, самими прилежащему миру сему. А дело философии, которая в отношении слов, с помощью которой мы исследуем логосы природы и движения и аналогии, очертания и количества того, что нераздельно отделяется от материи, есть изучение истины в сущих. Если же кто–либо говорит вне достижимой истины, то если [он делает это] добровольно, он лукавый наветник слуха, а если невольно — то он чужд философии, безумен, и настолько более, насколько более он думает, что связан с философией, не сознавая даже своего собственного невежества.
А цель философии по Христу в делах взирает на то, чего око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша [1220], что ныне отчасти открывается одним лишь достойным как бы в качестве залога, а в нескончаемом веке является более совершенно. В словах же полезнее всего исследование божественных догматов, полагающее более наглядной, насколько это возможно, истину о воистину сущем, сверхвоздвигнутую надо всяким сущим, в отношении которой сильнее всякого доказательства и как бы некое недоказуемое начало священного доказательства есть вера, постоянное основание доверившихся (των πεπεισμένων) [ей] [1221], с которой Слово, разъясняя последующее, соединяет совершеннейшим образом и истину и утверждает [последнюю] в верных благодаря священному и соответствующему знанию, крепко связывая познавших с познанным [1222], так что, они, будучи и отсюда утверждены, более не будут удалены от священного очага веры [1223], ни изысканными и многоречивыми словесными убеждениями, ни страшными нападками мучителей, свидетельствуя единство благочестия непереубеждаемым тождеством [веры] [1224].
{стр. 268}
2. А отпавшие от этого единственного и единого благочестия, будучи несомы изменчивым и разнообразным вихрем заблуждения, с которым соединена ложь, отделяющая душу от поистине сущего, но и ни с чем из ложно представляющегося не доставляющая неизменного соприкосновения, но словно некое болезненное расстройство делает в душе, некое непостоянное и изменчивое ощущение (πάθος), очень часто приводящее уловленных [им] не только к иному, но и к противоположному злу. Поэтому всякое злославие отличается непоследовательностью, злоумышляет против себя самого и само себя обличает, и настолько более, насколько более оно является злословием и насколько причастием лжи преимуществует над стоящими в одном с ним ряду [другими лжеучениями]. Ибо и великий Афанасий назвал ложь общей всем еретикам, называя ложью притворство и [бывающую] от них клевету и что они одними словами отрицают то, что другими доказывают, так как каждому [их слову] свойственно отпадение во всех отношениях от правильного разумения, согласного благочестию [1225].
ГЛАВА 2
Об Акиндиновом, следовательно, ложном писании.
3. Для Акиндина, стало быть, изобилие слов лжи — доказательство величия собственного злословия.
Ведь и Варлаама, самого своего наставника в заблуждении, в сфабрикованной к Собору речи, он называет злославным и хулителем, и отверженным, как иночествовавшего против божественного света, а устно иной раз даже и прямо предает его анафеме. А когда он писал к обретающемуся у латинян Лапине, или скорее отписывал [ему], спрашивавшему в своих к нему письмах, чем Варлаам, будучи в Константинополе, согрешил относительно догматов благочестия, говорит: «Я не могу сказать, что бы он согрешил в чем–то относительно догматов благочестия, будучи там». Так что и собор, в его присутствии голосованием осудивший [Варлаама] как хулителя, и вынесенные о нем на этом соборе решения — не понеся которые, тот удалился бегством — он снова отвергает.
{стр. 269}
4. Но сам он опять же, когда, одновременно ласкательством и дарами привлекши к себе жадных до них, состязался с [восседающими] на чтимой трибуне и, быв тотчас же изобличен лучшими из архиереев, официально (εγγράφως) был ими низложен (άπεχειροτονείτο) [1226]ГЛАВА 3
О том, что из того, что он пишет о [явившемся] в преображении Господа свете, видно, что он считает его неким непостоянным явлением, тварным и чувственным, и измышляет, что у Христа три природы и две божественности: высшая и во всех смыслах уступающая.
6. Чего еще я, как вижу, не упомянул на протяжении слов к нему — это что сей поборник, как сам он говорит, единой божественности, и к двум благочестиво нами почитаемым во Христе природам нечестиво прибавляет третью, мысля не одну в двух природах божественность Господа, но две божественности одного Христа в трех природах. И самое парадоксальное, что он говорит, будто не тотчас же в зачатии Девой и от Нее бессеменном рождении таковым явился Христос, но позже, от Фаворской горы, — не знаю уж как, ибо гора — не свет, — принял мнящуюся ему третью световидную природу и вторую божественность. А что превосходит еще и это злочестивое новоглаголание (καινοφωνίαν), это [то, что] он говорит: «Если только кто–нибудь не полагает, что у Христа две божественности: одна — во всех смыслах низшая, а другая — высшая; одна безначальная, а другая — от явления на горе получившая начало и с того времени неотделимо сосуществующая с человеческим [естеством] Христа, то он говорит о двух божественностях — высшей и низшей» [1227].
{стр. 271}
7. Ибо, предложив приведенные нами и высоким наименованием свидетельствующие о нетварности света в противовес сказанному Варлаамом, который первым взялся божественнейший свет беззаконно низводить до уровня твари, [слова песнопений], что
Прейде убо сень, — как мы все сообща ежегодно поем, Прииде же Христос Истина,
Моисей возопи на Фаворе,
видев Христово божество [1228]
и:
Словно неясную зарю божественности
Христос обнажил на горе [1229],
скрыв плоти восприятие
и началообразныя доброты
являя благолепие, и то не всесовершенно [1230].
</poem>
и согласно богослову Григорию «свет — это показанная божественность» [1231]; и «таким придет снова Господь, каким он был виден ученикам на горе или показался, когда плотское было побеждено божественностью» [1232]; и что— по Дамасскому богослову, — «показался избранным из апостолов на горе нетварный свет божественности» [1233]; это выставив и великое множество глумлений испустив против помышляющих нетварным этот божественнейший свет, будто бы они поэтому говорят о двух божественностях, — то есть о светоначальной сущности Божьей и из нее подаваемом достойным сиянии, — он затем сам, будучи, по его словам, поклонником единой божественности, — несветлой и лишенной соответствующей светлости, — говорит: «Можно сказанное понять и истолковать без ущерба и соблазна, к предотвращению этого рискованного новшества. Ибо как некоторые видели Бога в человеческом облике либо старцем, либо юношей, и [однако] Он не является этим, и не таково Божественное, ибо оно абсолютно лишено формы, образа и вида, так [надо понимать] и [выражение] «свет — показанная божественность», и таким образом нетварный свет, «был виден ученикам на горе». Кроме того, те [явления] равным образом воз{стр.