Страница 13 из 27
Но благ и милосерд Господь наш: является «не ищущым» Его и обретается «не вопрошающим о Нем» (Ис.65; 1). Так поступил Он с нами еще в Едеме, показуя Своим примером, как должно поступать и нам, когда согрешит кто-либо против нас. «И услышаста глас Господа Бога ходяща в рай по полудни: и скрыстася... посреде древа райскаго». Напрасно, основываясь на сем, так сказать, бегстве прародителей от Господа, подумал бы кто, что явление Его сопровождалось чем-либо страшным и поражающим: нет, хотя забытый, презренный и промененный, так сказать, на змия, Творец и Благодетель имел все право явиться теперь, облекшись ужасом и грозой, но подобного ничего не было. Явление Господа и теперь было так же кротко, благо и просто, как прежде, и имело весь вид посещения дружеского. Чтобы не привести в ужас бедных и трепещущих уже от своего жалкого положения грешников внезапностью явления, Господь является даже не вдруг, а предваряет свое свидание с ними хождением в раю, то есть в некоей дали от того места, где находились прародители. «И услышаста глас Господа Бога ходяща в рай».
«Глас Господа Бога». Не членораздельный, как может подумать кто-либо, голос, ибо беседа начнется после, - а некий шум, происходящий - от движения, к коему Адам и Ева уже до того привыкли, что тотчас могли распознавать и отличать его от всего прочего. Между тем обстоятельство сие, равно как и следующая за ним беседа Божия с ними, достаточно показывают, что настоящее Богоявление происходило в образе человеческом. Поелику же из трех лиц Божества всего свойственнее было принять сей образ Тому, Кто на самом деле имел некогда облечься плотию, то есть Сыну Божию, то не без основания, можно сказать, что мы были допрашиваемы и судимы в раю не другим кем, а Самим Искупителем нашим, и, следовательно, не столько судимы и осуждаемы, сколько, как увидим, щадимы и милуемы.
Святой бытописатель указует еще при сем на самое время Богоявления, говоря, что оно последовало по полудни, или, точнее с еврейского, «в прохладе дня», что обыкновенно бывает в знойные дни под вечер. Господь явился и не вдруг по падении, дабы падшие имели время прийти в чувство и размыслить о своем поступке, и не долго спустя, а в тот же самый день, дабы не дать погрузиться им в бесчувствие и нераскаянность. Отовсюду видны были любовь к нам и милосердие!
Но, увы, грех, соделав нас недостойными любви Божией, в то же время отнял у нас способность чувствовать ее цену и наслаждаться ею. «И услышаста глас Господа Бога ходяща в рай по полудни: и скрыстася Адам же и жена его от лица Господа Бога посреде древа райского».
«Скрыстася», - то есть нарочно удалились в чащу дерев от того места, которое служило им обыкновенным пребыванием, и где находил их дотоле Господь. Думали, что Он поищет их, не найдет и возвратится на небо. До того затмилось от греха в душе понятие о совершенствах Божиих, что на Вездесущего, потому только, что Он был теперь в ограниченном образе, взирали яко на обыкновенного человека, от коего можно убежать и скрыться. "Ибо таков обычай согрешающих, - замечает святитель Златоуст, - что они хотя и не могут сокрыться, однако сокрытися тщатся".
Надлежало посему взыскать заблудших: «и призва Господь... Адаме, где еси?» Глас кротости и дружелюбия - прежнее имя: «Адаме» - и прежняя любовь: «где еси?» Можно бы сказать: где ты, преступник заповеди? куда бежал от стыда и казни, тебя ожидающих? Но ничего подобного, даже и похожего на то, не было. Вопрошающий как будто не ведает о происшедшем; пришел не обличать и судить, а только навестить своего любимца и друга; хочет видеть его, побеседовать с ним, оставить ему, может быть, новый знак любви и благорасположения; и, не находя его дома, ищет и спрашивает: «Адаме, где еси?» - где, в каком ты месте? А еще более: в каком ты состоянии? с тобою произошло что-то особенное, притом нерадостное, Я всегда заставал тебя на своем месте; ты сам, бывало, спешил ко Мне навстречу; теперь другое - прихожу и не вижу тебя: что с тобою? «Адаме, где еси?» "Так глубоко было падение наше, - замечает при сем случае один святой отец, - что самое всеведение Божие как бы потеряло нас из виду и принуждено вопрошать: где мы?"
На такой глас уже нельзя было не отозваться. И вот, Адам и Ева исходят пред Господа из среды древ райских, но исходят с препоясанием - не по одному телу, а еще более по душе; то есть с несчастным запасом извинений и отговорок, кои отнимут, как увидим, едва не всю цену у их самопризнания во грехе. Чтобы не показаться убегающим от Самого Бога по личному отвращению от Его присутствия, Адам спешит объявить причину своего удаления от лица Божия и говорит, что причина сия в нем самом и есть ни что иное, как страх от своей наготы: «глас слышах» Твой «и убояхся, яко наг есмь... Убояхся», - наготы надлежало более стыдиться, нежели бояться; но Адам приходит от нее в страх, обнаруживая сим, что чувство наготы соединено в нем с чувством нарушения заповеди. Примечательно также, что хотя сокрывался не один он, а с Евой, но упоминает только об одном себе, как бы Евы вовсе не было с ним. Так скоро грех успел уже породить в человеке "самость", заключить его любовь и попечение в одном себе и разъединить с самыми первыми ближними. То же самое увидим и далее - Адам и Ева будут извинять только каждый себя одного, даже слагать вину свою друг на друга, не жалея никого, кроме себя.
«Убояхся, яко наг есмь, и скрыхся». Если я, как бы так говорит Адам, не поспешил к Тебе навстречу, то это было не по недостатку усердия, не по нежеланию видеть Тебя; нет, причина сего не в Тебе, а во мне: я наг, мне стыдно и страшно в таком виде явиться пред Тобою: «убояхся, яко наг есмь, и скрыхся». То же самое, хотя о сем и не говорится, было, без сомнения, и с Евой.
Но, признавая в себе таким образом следствие греха, Адам медлит однако же признать самый грех. Что бы сказать (что случилось, если бы он сказал -ред.) прямо: я сокрылся потому, что наг, а наг потому, что вкусил от древа, преступил заповедь Твою? Сего чувства, сей полной откровенности не было: до самого конца останемся непризнательны, неискренни и нераскаянны!
Подивимся же, братие мои, долготерпению Господа. Несмотря на такую неискренность, Человеколюбец все еще помедлит обличать и осуждать нас, и новым кротким вопросом даст нам время одуматься, прийти в чувство, раскрыть добровольно свои раны и просить на них врачевства. «И рече ему Бог: кто возвести тебе, яко наг еси, аще не бы от древа, егоже заповедал тебе сего единого не ясти, от него ял еси?»
«Кто возвести»? от Меня ты не слышал сего, сам не знал о сем, в раю некому было сказать этого, как же ты узнал, что ты наг? Одно было средство к тому: не вкусил ли ты от древа запрещенного?
После указания на древо нельзя уже было скрывать греха; и вот, уста трепещущего прародителя нашего разверзаются, наконец, для исповеди; но самолюбие и ложный стыд тотчас портят ее суетным извинением: «и рече Адам: жена, юже дал ми еси... та ми даде от древа, и ядох». Видите по самой расстановке слов, где поставлен грех? В самом конце - «ядох», а спереди и вблизи: жена, за нею - Тот, Который дал ее... И для чего все это? Дабы показать, что если Адам и согрешил, то невольно; если в происшедшем и есть какая-либо вина, то общая, часть коей падает на Самого Бога. «Жена, юже дал ми еси со мною, та ми даде от древа, и ядох». Я сам, как бы так говорил прародитель, и не думал преступать заповеди; но явилась жена, та самая, которую Ты мне привел и назвал моей помощницей, подала мне плод запрещенный, и я съел. Как было, подразумевалось, не съесть поданного из таких рук? мог ли я думать, что погибну от той, которая дана Тобою?
Но, злополучный праотец, разве жена была дана тебе в руководители? Разве повелено слушать ее, когда бы она подала и плод запрещенный? Она слышала о заповеди из твоих уст, и могла еще, пожалуй, думать, так ли она (заповедь) выслушана тобою, как должно, и понят ли истинный смысл ее? Ты, напротив, сам принял заповедь прямо от Бога, и потому не мог иметь в ней никакого сомнения. А между тем, поступил так же легкомысленно, как и она, тебя во всем слабейшая.
Подобного, однако же, ничего не было сказано Адаму; а поелику он ссылался на жену, то речь обращена к ней.
«И рече Господь Бог жене: что сие сотворила еси?» Для чего и сама вкусила, и мужа склонила к тому же, впав таким образом в сугубое преступление заповеди? «Что... сотворила?» чувствуешь ли, как важен проступок твой? видишь ли бездну, в которую зашла сама и завела мужа? «Что сотворила еси?»..