Страница 56 из 60
У одного высокопоставленного иерарха Грузинской Церкви спросили, как он думает, где будет душа покойного армянского патриарха Вазгена. Он ответил: "Там, где его именитые предшественники". Этот ответ удовлетворил всех: и монофизитов, и православных. Игумения Ольгинского монастыря Ангелина рассказывала: "Когда я была послушницей, то задумывалась, что лежит выше звезд, какой мир находится там, что значит бесконечность, как может Божество быть в трех лицах, и пыталась представить себе это - и вдруг почувствовала сильную головную боль. Я стала просить у Бога прощения за свои дерзкие вопросы. Боль прошла, но у меня началась бессонница. Много недель я не могла спать и лежала с открытыми глазами. Игумения послала меня по святым местам. Через год моя болезнь постепенно прошла. С тех пор я не дерзаю ни говорить, ни думать о том, что выше моего разумения, а прошу у Господа даровать мне плач о моих грехах". Игумению Ангелину спросили: "Что особенно запомнилось тебе во время этого странничества?". Она ответила: "В Новоафонском монастыре я видела монаха, который шел в церковь, устремив глаза в землю, словно он не видел никого и ничего вокруг себя. Мне захотелось заговорить с ним, и я попросила у него книгу об Афоне. Он молча зашел в свою келию, вынес книгу и дал мне, даже не посмотрев на меня,- и не сказав ни слова, возвратился к себе.
Игумения Ангелина говорила: "В молодости монах борется со страстями, а в старости страсти сами оставляют его. Это вовсе не одно и то же. Лучшее время для монаха - это юность". Говорила игумения Ангелина: "Ложное бесстрастие хуже явных страстей. Борьба со страстями может привести к победе, а ложное бесстрастие ведет человека в яму, которую вырыл для него сатана". Одна инокиня вышла замуж, но затем посещала Ольгинский монастырь, и матушка Ангелина принимала ее в своей келии. Эта женщина как-то сказала: "Матушка, я все время каюсь в том, что согрешила". Игумения ответила: "Если бы ты каялась, то вернулась бы в монастырь, даже если бы тебе надо было бежать по дороге, усеянной осколками стекол, босыми ногами". Другой раз эта женщина сказала: "Матушка, вы презираете меня". Игумения ответила: "Я не презираю создание Божие, но диавол, который искусил тебя, теперь презирает тебя и смеется над тобой". В Ольгинском монастыре был праздник. После службы какие-то гости подошли к клиросу, где вместе с певчими стояла и игумения Ангелина, и стали благодарить ее за прекрасное пение хора. Особенно им понравился голос монахини, которая пела низким контральто (то есть, как называли это в монастыре, басом), и они просили показать им ее. Игумения Ангелина, выслушав их, сказала: "У нас бас свиней пас", а когда сконфуженные таким ответом гости отошли, то добавила: "Где голосок, там и бесок".
Так она учила монахинь смирению. Монахиня Валентина сказала: "Пост для нас - время искушений; сестры, будьте осторожны, не бросайте слова, как зажженные спички, чтобы не было пожара в монастыре. А если сестра по немощи будет ругаться и браниться, то не спорьте с ней и утешайте ее; она скоро поймет, что это было искушение от диавола, и покается". Монахиня Валентина говорила: "В девичьем монастыре должен служить не молодой иеромонах, а старый иерей, чтобы он не искушал нас и сам не искушался". Игумения Самтаврского монастыря мать Зоили сказала: "Я монахиня с юных лет, рука мужчины никогда не касалась меня, но я прошу Господа, чтобы Он помиловал меня, как блудницу, которая помазала Его ноги миром, смешанным со слезами". Мать Зоили говорила: "В молодости меня бороли страсти, и я после вечерних молитв тайно шла ночью на гору к Иоанно-Зедазенскому монастырю, молилась у его стен, а затем возвращалась в свой монастырь к утренней службе. Я шла со слезами, а возвращалась с радостью, словно ношу свою оставила у преподобного [16]". Спросили у матери Зоили: "Не мешают ли твоей молитве миряне, которые приходят в монастырь и ищут беседы с тобой?". Она ответила: "Мне будет большей помехой в молитве, если я не приму человека, и он уйдет неутешенным и огорченным". Спросили мать Зоили: "Не теряешь ли ты внутреннюю молитву во время бесед с мирянами?".
Она ответила: "Когда я беседую с мирянином, то больше слушаю, чем говорю. В это время я молюсь за себя и за него и произношу Иисусову молитву со словами: "помилуй нас", а иногда - "ради его молитв, помилуй нас"". Мать Зоили говорила: "Хорошо монахиням по ночам петь акафист Божией Матери; монахини должны знать этот акафист наизусть". Матери Зоили сказали: "Мы не видели тебя разгневанной; но что бы ты сделала и как бы ты поступила, если бы увидела дерущихся между собой сестер?". Та ответила: "Я сказала бы им: "Если вы хотите драться, то деритесь подушками"". Спросили у матери Зоили: "Чем вы питались в эти голодные годы?". Она отвечала: "Мы испытывали нужду, но не голод. Когда у нас кончалась пища, то Господь чудесным образом присылал ее, присылал, когда было необходимо и сколько нужно". К этому она добавила, слегка улыбнувшись: "Если монахи и волки будут спать по ночам, то останутся голодными" (это она говорила о ночной молитве). Мать Зоили рассказывала: "Во Мцхете жил известный цветовод по фамилии Мамулашвили. Он не заходил в наш монастырь, и мы считали его человеком, всецело погруженным в мирские дела. Пришло время, и нам велели уходить из монастыря на все четыре стороны, угрожая, что если кто задержится, то его отправят в тюрьму. Двор оцепила милиция, приехало начальство, наши вещи выкинули из келий. И вдруг появился Мамулашвили.
Он сказал, чтобы нас не трогали, так как он берет нас к себе на работу. Он сам перевез наши вещи в свой дом, взял наши иконы и книги, приютил нас всех; кормил нас и заботился о нас, как отец о своих дочерях или брат о своих сестрах. А ведь за это его могли самого сослать! Через несколько месяцев - не знаю, по какому ходатайству,- нам разрешили вернуться в монастырь и выделили несколько комнат, а остальные помещения взяли под туберкулезный диспансер. Мамулашвили помог нам переехать и после этого опять не появлялся у нас. Но я думаю, что он через других людей тайно посылал нам милостыню. Это было мне уроком: не судить из людей никого". Говорила мать Зоили: "Игумения монастыря - Божия Матерь, а я только трапезарница, которая разделяет между сестрами хлеб". Мать Зоили сказала: "Я хотела бы мыть посуду после трапезы сестер, но они не позволяют мне этого, и я слушаюсь их". У матери Зоили спросили: "Кого ты приготовила своей преемницей?". Она отвечала: "Когда я буду умирать, то поставлю игуменский посох у моей келии: кто хочет, пусть возьмет его". Рассказывали про мать Феодору, игумению Свято-Троицкого женского монастыря в Гурии, что в юности она была необыкновенной красавицей и ее несколько раз пытались похитить из монастыря, но Господь защищал ее, неожиданно появлялась помощь: то паломники шли в монастырь, то пастухи гнали стада.
Мать Феодора пережила всех сестер монастыря, власти словно забыли об их обители. Как-то, когда оставалось всего трое или четверо сестер, на монастырь напали грабители. Мать Феодора схватила прут и стала их бить. Грабители, увидя старицу с прутом в руках, рассмеялись и ушли. У игумении Феодоры всегда был радостный вид. Даже морщины на лице придавали ей какую-то особую красоту, как будто лицо ее искрилось лучами. Смотря на нее, люди начинали радостно улыбаться, словно от нее исходил какой-то невидимый свет утешения. Я видел игумению Феодору незадолго до ее смерти, когда посетил монастырь вместе с монахом Георгием (Булискерия). Они сидели рядом друг с другом и вспоминали ушедшие времена, своих духовных наставников и братьев, которые уже давно были в могиле. Эти двое монахов казались мне двумя последними цветами, которые вот-вот сорвет осенний ветер. В их обращении было что-то детское; я вспоминал слова одного епископа: "Монах до старости ребенок". Когда мы спускались с горы, где был монастырь, то мать Феодора вышла проводить нас. Она шла по крутой дороге, худенькая, как бы воздушная. Годы не согнули ее плечи, она шла с легкостью молодой девушки. Когда мы попрощались, то поцеловали друг другу руки.