Страница 7 из 22
Плывя в Рим, продолжает тот же писатель, легаты попались в руки славян, которые ограбили их и отняли у них весь кодекс с актами и подписями Соборными. По приказанию ли и с ведома ли Императора сделано это, неизвестно.
Между тем Фотий, подпавший великому гневу Императора, который низверг его с высочайшей степени почестей в глубочайшую бездну всех зол, преследуемый жестокой ненавистью своих врагов, радовавшихся его несчастью, в котором он не имел покровительства ни от кого из придворных, которые все сообразовывались с волей Императора, ни помощи и утешения от своих друзей, которые, хотя и пребыли твердыми в дружбе, но за сопротивление действиям легатов на Соборе все разосланы были по разным отдаленным местам, лишенный прислуги, собеседования с каким-нибудь человеком и всего необходимого, оставленный всеми в совершенном одиночестве и в темнице, которую отовсюду стерегли неусыпные стражи, не имел никакого развлечения, кроме собственных размышлений, и никакой отрады, кроме собственного терпения.
Среди столь многих зол, которые он сам описывает в своем послании к епископам, больше всего огорчало его то, что у него, по повелению Императора, отняты были все книги, коих чтение составляло приятнейшую пищу для этого ученейшего и трудолюбивейшего мужа, о чем свидетельствует даже злой враг его Никита Пафлагонянин в следующих словах: "Ночи проходили у него без сна в прилежном чтении".
Потому лишение книг причиняло ему неизобразимую и невыносимую скорбь, как он сам уверяет, когда, жалуясь на чрезмерную ненависть врагов своих, которые восстали, по собственным словам его, против тела и против души его, присовокупляет: "Меня лишили и книг, вот новое, необыкновенное, для нас придуманное наказание!" Оттого-то в письме к Императору, описывая свои страдания, которые все были жестоки, он просил себе смерти, как милости.
К горьким жалобам изгнанного и заключенного Фотия Император не остался невнимательным, но, наконец, преклонился на милость и явил сострадание. Он понял жалкое положение и безмерные страдания, в коих находился этот архипастырь, вспомнил о своем прежнем дружеском собеседовании и обхождении с ним, постиг высокую мудрость и ученость его и убедился, что такой человек, столь достолюбезный и столь мудрый, не заслуживает такого наказания и мучения, посему, переменив опять ненависть на любовь и гнев на милость, он освободил Фотия из заключения, призвал его ко двору, вверил ему для обучения двух сыновей своих и прежние скорби и бедствия его вознаградил всякого рода благодеяниями.
Впрочем, эту перемену состояния Фотиева иначе объясняет Никита Пафлагонянин. Он говорит, что Фотий, взявши заглавные буквы имен Императора Василия - В, Императрицы Евдокии - Е, и четырех сыновей его: Константина - К, Льва - Л, Александра - А и Стефана - С, сложил из них вымышленное имя - ВЕКЛАС и, составив ложную генеалогию из вымышленных имен от армянского царя Тиридата до родителей Василия, от которых, будто бы по предсказанию, имел родиться славнейший и знаменитейший из всех бывших на Римском престоле Царь по имени ВЕКЛАС, написал ее древними александрийскими письменами на старой хартии, чтобы она казалась книгой давно минувших лет.
Потом Фотий будто бы успел посредством Феофана Палестинского (который был другом Фотия и близок к Императору) подложить эту книгу в Императорскую библиотеку, где тот же Феофан с намерением однажды показал ее Императору, как книгу, наполненную необыкновенными пророчествами, и, притворившись, будто ни он и никто другой, кроме одного Фотия, не может прочитать ее, расположил Императора призвать к себе Фотия.
Таким образом Фотий прибыл ко двору и, объяснив таинственное имя Веклас, столько угодил Императору, что возвратил себе всю прежнюю любовь его. Но, во-первых, историк Никита есть явный враг Фотия, и потому недостоин вероятия во всем, что ни пишет о нем. Кроме того, такая выдумка, как может понять всякий здравомыслящий, недостойна благоразумия ни Фотия, ни Императора Василия.
Василий Македонянин был бы слишком прост, если бы по одному только этому заключил о учености и мудрости Фотия. Напротив, он еще прежде, нежели сделался Императором, хорошо знал Фотия, любил его, уважал и даже, как мы сказали выше, сделал его восприемником одного из сыновей своих. "Выслушай, человеколюбивейший Император (так писал к нему Фотий из ссылки)
, я не напоминаю тебе теперь о прежней дружбе, страшных клятвах и обещаниях, о помазании и рукоположении на царство, о том, что из моих рук ты приобщался Пречистых и Страшных Тайн, об узах, которыми связует нас сыновство прекрасного сына", и прочее. Посему скорее можно думать, что воспоминание обо всем этом и, наконец, чувство сострадания к жалкому положению прежнего друга, мудреца и архиерея расположили Василия оказать милость и возвратить ему свою дружбу.
Между тем переселились из настоящей в другую жизнь два главные противника Фотиевы - Адриан П в Риме и Патриарх Игнатий в Константинополе, достигший восьмидесятилетней старости (878). Преемником Адриана сделался Иоанн VIII или IX. Он, подражая своим предшественникам, Папам Адриану и Николаю, хотел и всячески старался подчинить своей власти Церковь Болгарскую, которая зависела от престола Константинопольского.
Два раза писал он к Игнатию об этом предмете, но напрасно. Наконец решился послать к нему в третий раз легатов Павла и Евгения епископов с грозными грамотами, в которых представлял, что если Патриарх в продолжение 30 дней не вызовет из Болгарии всех восточных епископов и клириков, которые там жили и учили тамошний народ, и если не откажется совершенно от Болгарии в пользу Римского престола, то будет признан недостойным церковного общения и лишен патриаршества.
Но прежде, нежели легаты успели прибыть в Константинополь, Игнатий скончался. На его место без всякого прекословия, немедленно Император Василий возвел Фотия и, желая видеть совершенное единение между Восточной и Западной Церковью и прекратить всякий соблазн, отправил посольство к Папе Иоанну с предложением - принять в общение Фотия, избранного уже во второй раз в Патриарха. Писал к нему о том же и Фотий (
с которым легаты папские, по прибытии в Константинополь, и другие клирики не хотели иметь общения), как видно из посланий Иоанна, писанных на латинском языке, а именно: к Григорию примикирию - от индикта 12, апреля 3-го, и к константинопольским клирикам - от индикта 12, августа 879 года по Р.Х. Об этих посланиях Иоанна надобно заметить, что латинские экземпляры их несходны с греческими.
Латиняне говорят, что греческие повреждены нашими, а наши говорят, что латинские повреждены латинянами.
Таким образом опять произошла великая перемена обстоятельств! Фотий опять сделался Патриархом, спустя одиннадцать лет после своего первого патриаршества, и немедленно почел нужным созвать новый Собор для совершенного прекращения церковных смятений. На это дело, которого желал и Император, согласился и Папа Иоанн, который немедленно отвечал на посольство Императора, и, хорошо зная обо всем, что случилось при его предшественниках Николае и Адриане, рассудил избрать другой путь и другое более кроткое средство к достижению своей цели.
Он назначил легатами на Собор вышеупомянутых епископов Павла и Евгения, находившихся еще в Константинополе, присоединив к ним третьего, именно, кардинала-пресвитера Петра и вручив ему коммониторий, или инструкцию, что должно делать легатам на Соборе.
Грамоты Иоанна ко всем были исполнены похвал и лести, все дышали миролюбием и кротостью, впрочем так, что везде выражались в них верховная власть Петра и преимущества Рима, везде любовь и кротость соединялись с гордостью и желанием повелевать. В них он подтверждал избрание Патриархом Фотия, которого называл законным и истинным Патриархом, братом и сослужителем, разрешал его и других вместе с ним от всякой анафемы и проклинал тех, кто не захотел бы принимать его, Императора убеждал иметь к нему любовь, уважение и почтение и объявлял недействительными деяния всякого Собора, который действовал против него, уничтожая, таким образом, и Собор Адриана II.
Это говорится в послании к Императору, писанном на латинском языке (а не на греческом), в котором, кроме того, писано, чтобы Фотий просил пред Собором извинения и прощения в том, что он возведен на патриарший престол без предварительного уведомления о том Рима, чего из греческого послания к Императору также не видно, а в послании к константинопольскому клиру об этом пишется иначе, именно, там говорится, чтобы "Фотий на Соборе признал божественное милосердие, покровительство и попечение об нем Римской Церкви".