Страница 3 из 4
Иная, лучшая потребна мне свобода:
Зависеть от властей, зависеть от народа -
Не все ли нам равно? Бог с ними.
[…]
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Безмолвно утопать в восторгах умиленья -
- Вот счастье! вот права... [11]
Совершенно наоборот, европеец очень высоко ценит всякие громкие права, касающиеся жизни земной. Восторги же умиленья для него - излишняя роскошь: мало у него тоски по надзвездным мирам. Отсюда дешевый душевный покой европейца и его поразительное самодовольство. Русскому это самодовольство противно. Не напрасно даже такой западник, как Герцен, назвал его мещанством, а наш византиец Константин Леонтьев не мог об этом мещанстве говорить без отвращения.
Русский не может стать европейцем, ограниченным и самодовольным, потому что "русскому, - по словам Достоевского, - необходимо именно всемирное счастье, чтобы успокоиться; дешевле он не примирится" [12]. Отбившись от народной веры и жизни - что стало случаться после петровского "окна в Европу" - русский делается скитальцем. Этот тип скитальца, по толкованию Достоевского, впервые в литературе указал Пушкин, у которого Алеко бежит к цыганам.
Такими искателями и скитальцами полна русская литература до последних дней. Но еще у Пушкина полудикий цыган поучает европейца: Оставь нас, гордый человек!
Ты для себя лишь хочешь воли.
[…]
Ты зол и смел - оставь же нас [13].
Это поучение цыгана раскрывает в своей пушкинской речи Достоевский. "Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве. Не вне тебя правда, а в тебе самом? найди себя в себе, подчини себя себе, овладей собой, и узришь правду. Не в вещах эта правда, не вне тебя и не за морем где-нибудь, а прежде всего в твоем собственном труде над собою.
Победишь себя, усмиришь себя - и станешь свободен как никогда и не воображал себе, и начнешь великое дело, и других свободными сделаешь, и узришь счастье, ибо наполнится жизнь твоя, и поймешь, наконец, народ свой и святую правду его" [14].
Чем дальше от народа и Православия, тем больше у нас скитаний и блужданий. Много в богоискательстве последних лет уродливого, но и богоискательство - все же признак того, что неспокойно на душе у русского человека, нет европейского самодовольства. Народ же ищет праведной земли и резко протестует против того, что этой земли не показано на карте ученых.
Без надежды на возможность преображения печальной и греховной действительности для русского нет смысла в жизни. У Горького Лука ("На дне", акт третий) рассказывает: "Был, примерно, такой случай: знал я одного человека, который в праведную землю верил... Должна, говорил, быть на свете праведная земля... в той, дескать, земле - особые люди населяют... хорошие люди!
Друг дружку они уважают, друг дружке - за всяко-просто - помогают... и все у них славно-хорошо! И вот человек все собирался идти... праведную эту землю искать. Был он бедный, жил - плохо... и когда приходилось ему так уж трудно, что хоть ложись да помирай - духа он не терял, а все, бывало, усмехался только да высказывал: ничего! потерплю! Еще несколько - пожду, а потом брошу всю эту жизнь - и уйду в праведную землю... Одна у него радость была - земля эта...
И вот в это место - в Сибири дело-то было - прислали ссыльного, ученого... с книгами, с планами он, ученый-то, и со всякими штуками... Человек и говорит ученому: "Покажи, ты мне, сделай милость, где лежит праведная земля и как туда дорога?" Сейчас это ученый книги раскрыл, планы разложил... глядел-глядел - нет нигде праведной земли! Все верно, все земли показаны, а праведной - нет! Человек - не верит... Должна, - говорит, - быть... ищи лучше!
А то, - говорит, - книги и планы твои - ни к чему, если праведной земли нет... Ученый в обиду. Мои, говорит, планы самые верные, а праведной земли вовсе нигде нет. Ну, тут и человек рассердился - как так? Жил-жил, терпел-терпел и все верил - есть! А по планам выходит - нету! Грабеж!.. И говорит он ученому: "Ах, ты... сволочь эдакой! Подлец ты, а не ученый..." Да в ухо ему - раз! Да еще!.. А после того пошел домой и удавился!.."
По этому представлению и наука должна служить не прогрессу, но преображению; должна она показывать путь в праведную землю. И на самом деле, русская философия - философия религиозная. Европейцы невольно изумляются тому, что наша литература неизменно живет интересами религиозными. У нас великий художник слова начинает "Вечерами на хуторе близ Диканьки", а оканчивает "Размышлением о Божественной литургии".
Вместе с тем, для нашей литературы высшая ценность - душа человека, а не внешнее его положение в водовороте культурной работы. Русский писатель верит в осуществимость идеала преображения, в торжество добра и правды, почему и нет для него погибших, нет для него гнилых досок, которые только затем и существуют, чтобы по ним ходили через грязь, не марая ног.
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал
[…]
И милость к падшим призывал [15].
Так писал Пушкин, а Достоевский повел нас в "мертвый дом" и заставил плакать от умиления пред красотой даже преступной души, показал нам "униженных и оскорбленных", и увидели мы богатство их души; у него убийца и блудница читают о воскрешении Лазаря; он потрясает нас образами Сони Мармеладовой в "Преступлении и наказании", Грушеньки в "Братьях Карамазовых", Настасьи Филипповны в "Идиоте".
У него "преступление" обращается в "историю постепенного обновления человека, историю постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой" ("Преступление и наказание"). Даже неверующий, как рационалист, в Христово воскресение, как художник. Толстой пишет о нравственном "воскресении" человека. Всюду мы видим стремление к преображению и веру в его возможность.
"Всеобщее исцеление во всеобщем преображении - в разных видоизменениях мы находим эту мысль у великих наших художников, у Гоголя, Достоевского, даже хотя и в искаженном, рационализированном виде - у Толстого, а из мыслителей - у славянофилов, у Федорова, у Соловьева и у многих продолжателей последнего" [16]. У нас в 1914 году в Москве русский князь и профессор университета в многолюдном собрании читает о "Свете Фаворском и преображении ума".
У нас и легкомысленный и далеко не безгрешный поэт в дивные стихи облекает покаянную молитву преподобного Ефрема Сирина и признается: Всех чаще мне она приходит на уста -
И падшего свежит неведомою силой [17].
Почему так? Да потому, конечно, что русской душе всегда понятна, близка и дорога цель всех сирийских и египетских аскетов-подвижников; эта цель - "сердцем возлетать во области заочны".
Но на этом пути "во области заочны" лежит постоянное и нелегкое препятствие. Напрасно я бегу к сионским высотам -
Грех алчный гонится за мною по пятам [18].
Грех - вот самый главный враг преображения. Отсюда у носителя идеала преображения особое религиозное ощущение греха. Религиозное ощущение греха есть душевная мука и страдание. Это та мука душевной раздвоенности, которую так ярко описал апостол Павел в Послании к Римлянам. В восприятии и переживании греха и сказывается особенно ярко духовное превосходство русского пред европейцем.
Европеец, можно сказать, утерял религиозное ощущение греха; оно кажется ему устарелым средневековым предрассудком. Вот почему грех перестал быть для него ужасом и мукой душевной. Грех обратился для европейца в веселый анекдот. Описывая грех, европеец смеется, а иногда сам грех облекает в столь эстетически-прекрасные одежды, что грех начинает быть привлекательным.
Конечно, грешат и в России, как и в Европе, немало, но каются по-разному. Запад знает "холодное неверие". Русский, по словам Герцена, потеряв веру, тотчас уверует в неверие и станет его самоотверженным апостолом. В Европе Ренан, Штраус и Древс пишут хулы на Христа легко, свободно и красиво и, как ни в чем не бывало, доживают свой век спокойными буржуа.
Там во время публичных диспутов на эстраде решают вопрос об историческом существовании Христа, а сами в это время кушают бутерброды и пьют пиво [19]. Европейский Иуда, предав Христа, спокойно прячет сребренники в карман и обращает их потом в доходную ренту. Русский же Иуда, предав Христа, бросает сребренники и беспокойным взором ищет дерева, чтобы удавиться.
Неверие для русского есть ужас и душевный надрыв. У Достоевского даже каторжники кричат Раскольникову: "Ты - безбожник! Ты в Бога не веруешь! убить тебя надо!" При этом "один каторжный бросился было на него в решительном исступлении" [20].