Царь и Революция

Царь мог искать поддержки церкви с двоякой целью.

Или он искренне желает отказаться от самодержавия, и ему нужно получить от церкви религиозную санкцию на этот важный государственный акт.

Или, делая уступку духу времени, но исключительно поддавлением революционного движения, Царь хочет ис­пользовать церковь как контрреволюционную силу. Нет сомнений, что вся церковная реформа предпринимается именно с этой целью.

Николай II искренне желает реформ. Он с удовольст­вием увидел бы, что у каждого из его подданных [на обед] есть курица в горшке. В этом нет сомнения. Но, если он начнет реформы, то при том лишь условии, что вся полно­та его власти сохранится в неприкосновенности.

По Петербургу ходит анекдот, согласно которому Царь сказал, что ничего не имеет против конституции, если она не затронет самодержавие.

Это анекдот, но он достаточно правдоподобно описы­вает отношение Царя к изменению механизма управления в России.

Чтобы понять это несоответствие, надо проанализиро­вать психологию царя как человека и как императора.

Как человек, он не отличается никакими особыми ка­чествами, ни хорошими, ни дурными, и ничего плохого о нем сказать нельзя. Николай II — образцовый отец и муж. За ним не числится ни пороков, ни страстей, ни ув­лечений. Он живет относительно скромно. Его обращение просто и приветливо. Его улыбка обаятельна, его добрый и искренний взгляд хорошо известен. Его большие, яс­ные, подернутые грустью глаза придают его лицу благо­родство. В общем, это тип русского вельможи, вышедше­го из гвардейских офицеров и стоящего на их уровне воспитания и образования. Он хорошо учился, не выказы­вая особого предпочтения ни к какому предмету. В Импе­раторской публичной библиотеке я видел его собственно­ручные записи, сделанные в ходе курса юриспруденции, который ему читал К. П. Победоносцев[76]. Своим неуверен­ным почерком император, тогда наследник, записывал эле­ментарные наставления в праве, которые профессор пре­подавал ему приправленными реакционным соусом. Маловероятно, чтобы после этих уроков Николай II попол­нил свои теоретические познания в юридических науках.

До войны он вел беззаботную семейную жизнь. Он час­то ездил за границу, в Дармштадт, в Ливадию (в Крыму), где проводил осенние месяцы. Государственные дела кое- как делались по утрам, затем прогулки в парке, лаун-тен­нис и вечера за бесконечным безиком, несколько партне­ров по которому — друзья императора, не выдававшиеся какими-либо особыми качествами более самого хозяина. Эта симпатия к людям бесцветным, жалким, добрым ма­лым, «полковым друзьям», очень характерна для царя. Его отец собрал вокруг себя князя В. П. Мещерского, графа Д. Толстого, К. П. Победоносцева и С. Ю. Витте. Все эти люди причинили много зла России, но им не откажешь в большом уме. Возле нынешнего царя не увидишь ни од­ного таланта. Он получил в наследство Витте, но никогда его не любил. Он его презирает, ненавидит, боится.

Николай II — верный сын церкви. Просто, не мудрст­вуя, он верит в православного Бога. Для него религия является частью уклада и привычек жизни, и он добросо­вестно выполняет все религиозные обряды. Особое обсто­ятельство: рождение сына тесно сблизило его с церковью. Как известно, император не имел наследника, все время рождались дочери. Но после паломничества к незадолго до того обретенным мощам Святого Серафима Саровско­го, родился сын. Это несомненное свидетельство особой милости должно было произвести впечатление на царя, тем более, что, как и все наивно и несознательно верую­щие люди, он очень суеверен.

За ним даже замечается некая вера в ведьм и разных по­дозрительных личностей, проникающих во дворец с чер­ного хода. В настоящий момент это некий Анатолий Хло­пов, открывающий ему истины, затем Демчинский, инженер-фантазер, наделавший много шуму со своей шарлатанской теорией предвидения будущего, и наконец Филипп, известный спирит.

Филипп пользуется огромным влиянием на царя, и очень возможно, что вся история с канонизацией Сера­фима была задумана с единственной целью отвлечь царя от спиритизма и вернуть его в лоно церкви. Наконец, вли­яние пресловутого государственного секретаря Безобра- зова, маленького отставного конногвардейца и одного из главных лиц, ответственных за японскую войну, вовсе необъяснимо.

Царь, человек добрый и слабый, совершенно лишенный воли, совершенно неспособен противостоять людям, с ко­торыми он расходится во мнениях, что послужило поводом для обвинений его в двуличности. «Русским византийцем» прозвал его один высокопоставленный военный. Это мне­ние неверно. Император вовсе не лицемерен, но, как вся­кий безвольный человек, он всегда согласен с последним собеседником. Он на каждое предложение отвечает: «Да, да, конечно, конечно», с единственной целью никому не противоречить. Если бы Николай II был частным лицом, скажем, офицером Преображенского полка, он был бы очень любим товарищами и свято чтил бы честь мундира. И — по неспособности — не сделал бы блестящей карьеры. Его «приемы», наверное, так же отличались бы гостеприим­ством и скукой, как празднества и развлечения его двора от­личаются безвкусицей, характерной для мелких буржуа.

Но этот скромный и безвольный офицерик занимает трон русских императоров. На человеке, созданном для обыденной жизни, лежат самые большие обязанности и ужасающая ответственность. Среди торжественной помпезности в Успенском соборе, этом святейшем месте русской земли, Николай II, одновременно верующий и глава церкви, возложил на свою голову корону, и как Царь-понтифик сам себя причастил в алтаре, войдя туда через Святые ворота. Он дал клятву блюсти православие и самодержавие.

Этим актом он принял на себя священство и империю, власть религиозную и светскую. Как личность, Николай II глубоко невинен; как император, он настоящее проклятие для России, особенно потому, что, будучи очень верую­щим, безупречным православным, он прекрасно понима­ет, что всякая уступка духу времени есть измена принци­пам самодержавия. У него равным образом нет сил ни стать действительно самодержавным монархом и тем са­мым прояснить положение, спровоцировав последний ве­ликий бой с народом, ни отречься от самодержавия не только внешне, но и внутренне. На самом деле, он еще вовсе не отказался от самодержавия.

Начиная с 12 декабря 1904 г. (дата первого «либерально­го» Указа) не было ни одного акта власти, столь же важно­го, как клятва, данная императором при коронации. Ника­кое обещание не станет для Царя моральным обязательст­вом, если оно не было дано им как самодержцем, и само­держцем не только в историческом и светском смысле, но также и в религиозном. Этого внутреннего, религиозного отречения от самодержавия Николай II никогда не совер­шал и не совершит. Манифест 17 октября мог бы умалить самодержавие в сознании Царя, создать для него внутрен­ние обязательства, если бы он сопровождался декларацией, исходящей от Царя как первосвященника. Ничего подо­бного. Манифест, подтачивающий основы самодержавия, был написан в чисто светской форме, а его сущность изла­галась в появившемся тогда же плохо составленном докла­де Витге. Лично Николай II имеет право и после манифеста считать себя монархом столь же самодержавным, как и до него. Новые основные законы, опубликованные после от­крытия Думы, пестреют словом «самодержец». В статье XXXIV специально оговорено, что старинные статьи, касаю­щиеся Священного коронования, миропомазания и веры остаются в силе. Ибо этими установлениями определяется религиозная сущность царской власти, утверждается ис­тинное значение русского самодержавия как тесно связан­ною с православием.

Манифест 17 октября можно счесть уступкой светского государя, ограничением абсолютной власти императора западного толка. Но при этом забывают, что император-то — Царь, глава церкви, первосвященник. Царь отказывает народу в том, что дает ему император. Конституционное самодержавие, самодержавная консти­туция — таков порочный круг, из которого не может выйти этот невинный офицерик.

31 декабря 1904 года, всего за 10 дней до 22 января 1905 года, памятной даты в истории русской революции, депутация реакционного политического клуба «Русское Собрание» поднесла императору адрес, объявлявший, что «Русское Собрание начисто отвергает всякую мысль об изменении принципов самодержавия». В ответ Царь про­изнес буквально следующее: «Благодарю вас от всей души за эти честные и истинно русские мысли. К тому, что вы сказали, нечего ни прибавить, ни убавить».