Царь и Революция

Невозможно за­ключать соглашений с самим собой, и самодержавная власть соединила в себе оба принципа, светский и духов­ный. Разделение лишит государство религиозной санк­ции, а церковь — главы. Самодержавие, подчинив себе церковь, стало ее рабом.

IV

В России глубокое противоречие между тенденциями церкви и государства обнаружилось в эпоху Петра Вели­кого. Первому западнику, первому русскому революцио­неру, ему выпала гигантская задача заставить Россию вый­ти из круга национального, из татаро-византийского упадка, и привить стране западную культуру. Без этой со­вершенной Петром I революции Россия постепенно ушла бы с арены мировой истории и превратилась бы в окоче­невший труп, подобно Персии или Китаю.

Православная церковь не могла быть помощницей Петру. В старой России, в узких рамках национального го­сударства, где православие было единственной религией, церковь исполняла большую цивилизаторскую роль, и от­рицать ее благотворное воздействие на дикую, полувар­варскую страну было бы большой несправедливостью. Но Петр заставил Россию выйти из национализма. Прежде национальное государство, Россия становится империей со внутренними запросами, свойственными любому им­периализму. Расширяя границы, она вбирает в себя ряд народов, каждый со своим языком и религией. Россия и Православие перестают быть синонимами. Поместная православная церковь была к концу XVII столетия чисто национальной; она одновременно отторгала от себя и все, что не было православным, и все, что не было русским.

Петр, московский Царь, став императором всея Руси, вышел за границы православия, из сферы, где оно имело реальную силу: он предложил иностранцам лучшие места в своей столице, и поныне крупные частные владения ка­толиков и протестантов обрамляют Невский проспект. Петр, как светский император, покровительствовал всем конфессиям, если они подчинялись его светской власти. Бритые иностранцы, курильщики табака, вызывавшие у бородатых москвичей, укутанных в татаро-византий­ские одежды, религиозное отвращение, стали ближе Пет­ру, чем московские подданные его отцу. Должна была вспыхнуть война между императором-революционером и консервативной церковью. Тогда Петр поспешил закон­чить начатое отцом дело и окончательно подчинить себе церковь. Но Алексей Михайлович боролся с Никоном по совершенно другим причинам. Хотя он и добивался вер­ховенства царской власти, руководствовался он чисто религиозными внутренними мотивами. Поистине право­славный и народный Царь, он верил, что святое помаза­ние возложило на него святой долг блюсти «счастливое согласие на благо рода человеческого» между священст­вом и империей, о котором говорит Юстиниан.

Его общие представления ничем не отличались от идей Никона, или любого другого подданного православного русского государства.

Алексей Михайлович выступил не против церкви, не против патриаршества, но лично против Никона, кото­рый покусился на хорошо известную теорию симфонии и не по-православному толковал власть Царя. Спор оста­вался в рамках православия.

С Петром было совсем иначе. Он начал борьбу с самой церковью. Его взгляды, бессознательно религиозные, но никак не православные, задевали православие, и их не­совместимость была заметна. Петр принес церкви святые дары западной культуры, а церковь, далекая от того, что­бы отделять зерна от плевел и благословлять истинно свя­тое, прокляла все вкупе. Церковь — историческая, право­славная, национальная форма христианства, не имела ничего общего с культурой. Она даже не желала к ней при­ближаться. Чувствуя себя правым, Петр пренебрег проте­стом церкви, и коли она повела себя как сила безразлич­ная и не выказывала ему враждебности, он дал ей полную свободу, подобно тому, как он не вмешивался и вдела сво­их неправославных подданных.

Но прекрасно видя, что церковь не могла оставаться та­ковой, он поспешил подчинить ее. Тогда вставала дилем­ма: или сломить сопротивление церкви человеческому прогрессу, или во славу церкви отбросить культуру. Петр выбрал первое, и этим он заслужил уважение перед лицом истории, но здесь же начался тупик, в который попалось современное самодержавие. Петр умалил значение церк­ви, он относился к ней, как к средству, и церковь отомсти­ла. Петр, будучи на Западе, видел затруднения, которые возникали у абсолютной власти из-за подчиненности Па­пе. Ненавидя «папистский дух», он сам себя объявил Па­пой. «Я сразу оба; и Царь, и патриарх», — говорил он. Но если такое объединение священства с государством было нормальным для старой московской державы его отца, то для новой империи оно перестало быть таковым. В Моск­ве, до самого прихода Петра, священство и государство шли параллельными путями, не противореча друг другу в вопросах метафизических. Столкновения происходили по чисто эмпирическим поводам. Власть Царя была свя­щенна, а патриарх был Царем совести с религиозной и об­щественной точки зрения. Православие смешивало себя с самодержавием и народностью, так что было трудно оп­ределить, что от чего зависело.

При Петре наметилось нечто вроде разделения. Само­державие с одной стороны, с другой — православие и на­родность. История, культура, прогресс присоединились к самодержавию и зависели от него. И если бы наследники Петра продолжили революционное дело своего предшест­венника, им бы пришлось, подчиняясь общему закону, постепенно прийти к ограничению собственной власти. Петр не был самодержцем по убеждению; самодержавие как таковое не было его целью; он его расценивал как средство, пригодное для покровительства развитию куль­туры. Но его творение было слишком революционным;

чтобы достигнуть цели, он был вынужден прибегнуть к насилию, позволить которое ему могла только поддерж­ка религиозной санкцией. Так, подчинив себе церковь, он постарался сделать ее опорой самодержавия. Светский император ни на минуту не переставал быть православ­ным Царем.

Гения Петра едва хватило, чтобы довести до конца эту двойную задачу. Отношения между православием и свет­ской властью все более запутывались при его наследни­ках. Пока трон был занят неверующими вроде Екатерины И, внутренняя противоречивость объединения империи с православием не обнаруживалась явно.

Прихода верующего императора было достаточно, что­бы проявился хаос этой противоестественной организа­ции, что стало видно при Павле I, которого его сын был принужден убить, при Александре I, Александре III и те­перь при Николае II.

Империя Петра, просвещенный абсолютизм XVIII сто­летия, по логике вещей должны были бы привести у нас, как на Западе, к либерализму, к ограничению абсолютной власти. Абсолютизм выполнил свою историческую роль; опровергать его культурное значение бьшо бы столь же не­лепо, как и не признавать такого значения за церковью. Сам расцвет абсолютизма, то обстоятельство, что он достиг намеченной цели, обрекали его на падение. Просвещен­ный деспотизм, приведя государство на некий уровень ци­вилизации, сам себя делал ненужным. Народ в своем раз­витии превзошел абсолютизм. Но на Западе было легче, чем на Востоке, перейти от абсолютизма к либерализму. Если в Европе церковь не была совершенно отделена от го­сударства, она тем не менее была для него меньшим пре­пятствием, чем в России. В той мере, в какой Людовик XIV или Фридрих Великий были национальными королями, вырабатывая идею национального государства, подчинен­ного исключительно королевской власти, они опирались на сознание народных масс, приближались к согласию с народом и историей, и как следствие были обречены со­противляться любому подчинению вненациональной цер­кви. Правительство по необходимости становилось все бо­лее и более светским, католицизм покидал государство.

Людовик XIV со своими галликанскими устремлениями опирался на парламенты, а девиз Фридриха Великого: «Lasst Jeden nach seinem Fason selig werden» ничем существенным не отличается от девиза современных социал-де­мократов, объявляющих, что «die Religion ist Privatsache». Либерализм, законный наследник абсолютизма, заменил старую форму правления новой, более совершенной, более согласованной с социальной дифференциацией. На Западе переход от абсолютизма к конституционному режиму был ни чем иным как естественным и последовательным шагом в развитии светского государства.