Царь и Революция

В России все должно было быть по-другому. Западная империя Петра, достигнув необходимого уровня, то есть дойдя до необходимости превратиться в конституцион­ный режим, столкнулась с московским государством, с са­модержавием, православием, народностью, и не смогла продолжить свое развитие. В тот момент, когда император счел обязательным движение по западному пути, живший в нем Царь московский этому воспротивился. Либера­лизм не восторжествовал в России, при том что мы не бы­ли лишены самодержцев, искренне желавших следовать примеру Запада: таковы Александр I, Александр II. По­пытка первого провалилась, потому что была слишком ранней, второго — потому что было уже слишком поздно. Либерализм Александра I зачах в атмосфере православия; состоявший из сплошных компромиссов либерализм Александра II был убит не православием, его старинным врагом, а новым противником: демократической идеей. Демократический принцип не довольствовался более ли­берализмом, уже устаревшим на Западе; вместе с совре­менной Европой, он выдвинул революционный социали­стический идеал.

Эволюция русской империи шла своим путем. Перейдя от примитивного сельского хозяйства к современной про­мышленности, создав класс пролетариата, она естествен­ным образом обнаружила перед собой социализм. Либе­рализм увял, не расцветши, как и конституционная монархия, и вообще все конституционные формы правле­ния, которые могли бы создать правовой режим при нор­мальном развитии русской политической жизни.

Александр III предпринял попытку повернуть вспять, но будучи не в состоянии вернуть имперский замысел Петра в рамки старинного московского духа, он раздул идею православного Царства. Этот противоестественный проект, противоречивший нормальному развитию госу­дарства, мог привести лишь к катастрофе.

Очень сильный человек, он действовал совершенно со­знательно, в чем был противоположностью своему сыну. Самодержавие, православие, народность стали основой его политики. Еще наследником он демонстрировал, что совершенно не согласен с западничеством Александра II, своего отца. Александр III имел друзей среди славянофи­лов и поддерживал продолжительную переписку с одним из них, Иваном Аксаковым. Воцарившись, Александр III осуществил некое подобие государственного переворота. Ночью, без ведома министров отца, либеральный мани­фест был заменен другим.

Александр III поставил империю Петра под москов­ское господство. Он сделал это, руководствуясь не только реакционными соображениями в банальном смысле сло­ва, но также внутренними мотивами, совершенно ложны­ми с объективной точки зрения, но субъективно очень благородными. Религиозная совесть, искренняя право­славная вера не позволяли Александру III двигаться по за­падному атеистическому пути. Принципы православия, коронационная клятва были для него не пустыми слова­ми, пережитками прошлого, используемыми при случае для упрочения императорской власти, но выражением священного долга Русского императора, который прежде всего православный Царь, а потом уже император.

Петр был прежде всего императором, а потом Царем; для Александра III все было наоборот.

Торжество национального начала стало одним из наи­более характерных черт царствования Александра III. При нем началась варварская и отталкивающая русификация всех неправославных элементов, входивших в империю: поляков, немцев, латышей, литовцев и т.д. Было бы не­верно рассматривать этот насильственный способ насаж­дения русской культуры, или скорее дикости, как чисто политическое предприятие, подобное германизации по­ляков пруссаками. Для Царя это была не только светская, но также и религиозная миссия.

Православные миссионеры показали себя совершенно неспособными вести это дело. В этом отношении право­славию не сравниться с католицизмом. В то время как ка­толические миссионеры обыскали все закоулки мира и приобрели множество прозелитов, даже в Соединенных Штатах Америки, русские миссии, помимо русского наро­да, всюду провалились. Наши «батюшки», в большинстве своем не говорящие ни на каком языке, кроме русского, не обладают никакими миссионерскими качествами, они бес­сильны даже перед новыми сектами, плодящимися в Рос­сии. Наши монахи, когда они достойны своего сана, заня­ты лишь своим личным спасением. Миссионерскую роль берет на себя государство. По праву сильного оно предпи­сало пользование русским языком нерусским подданным, и миссионеры — чиновники Синода, епископы — такие же чиновники, следуют этому. Во всех неправославных куль­турных центрах государство заставило построить соборы в псевдорусском официозном стиле. Наши попы в сопро­вождении жен и многочисленного потомства приехали на готовые места. Где начинается православие, там начинает­ся национальное: осуществить это было невозможно. Мис­сия русификации, предпринятая Александром III, осуще­ствлялась не в интересах империи — эта политика могла лишь затруднить ее нормальное развитие, — но в интересах православия. Александр III таким образом утвердил свое достоинство православного русского Царя.

Церковь и славянофилы ненавидели Петра, прежде все­го, из-за начавшегося в его царствование разрыва нацио­нального с православием, то есть также и с самодержави­ем. Церковь подчинялась Петру постольку, поскольку он был самодержцем. Он вызвал ее гнев, когда перестал быть исключительно Царем, когда его империя стала шире православия, и, следовательно, национальности. Здесь вновь обнаруживается революционное основание творе­ния Петра. Александр III понял это, и с этим пониманием родилось его утопическое желание распространить ста­ринный московский дух на всю империю.

Александр III умер на руках фанатика, примкнувшего к черной сотне, искренно веровавшего, обладавшего не­сомненным даром воздействовать своей религиозной си­лой на народные массы, — Иоанна Кронштадтского. Он умер с большим достоинством, выказав духовную красоту верного сына церкви, и с уверенностью, что передает сво­ему наследнику могучую империю, национальную и ис­тинно православную. В этом он жестоко обманулся; его сын унаследовал ветшающее государство, поддерживае­мое лишь ценою жертв, на которые страна не могла больше идти. Один из наиболее одаренных реакционеров эпохи Александра III, Константин Леонтьев, уверял, что задачей православного Царя было «подморозить русскую культу­ру, чтобы она не гнила».

Эпоха Александра 111 действительно стала эпохой тако­го искусственного холода. Константин Победоносцев ска­зал, что представляет себе Россию как «ледяную пустыню, над которой веет злой дух». Но оттепель тем не менее на­стала, ибо она не могла не настать, и великолепный дво­рец Александра III при его преемнике стал таять, распро­страняя тошнотворный запах.

Разумеется, Николай II один из самых несчастных са­модержцев, занимавших русский трон. Уже во время его коронации более тысячи его подданных погибло на Хо­дынке. Затем все пошло от плохого к худшему; но заклю­чить из всего происшедшего, что Николай II должен не­сти ответственность за настоящий хаос, значило бы вынести ему несправедливый приговор. Он не виноват в смертельном кризисе своей Империи. Эта империя бы­ла больна уже тогда, когда он ее унаследовал.

Вся политика Александра III была ничем иным как на­ивной утопией; это безумие фанатика, ведшее Россию к гибели. История католических стран не останавливается от подобных ошибок Пия IX или Пия X; «атеистическое», или светское, государство умело защититься от пагубного влияния католицизма. Россия не могла предохранить себя от подобных бедствий, и Царь-Папа не встречал никаких препятствий, которые бы помешали ему производить свои эксперименты над живым телом несчастной страны.

Александр III лелеял химеру: превратить Россию в ле­дяной дом; он считал, что преуспел в этом. Но при более близком изучении его государственной политики видно, что он сам одной рукой разрушал то, что создавал другой.

В согласии со своими сотрудниками и единомышлен­никами, такими как князь Мещерский, граф Д. Толстой и К. Победоносцев, Александр III работал над осуществ­лением идеала московских царей, над восстановлением московского государства XVII века, деревенского по пре­имуществу и основанного на четком разделении классов. Лично Александр III был большим «другом народа». Это был Царь мужиков, опиравшийся на них. Близкие его «любвеобильному» сердцу крестьяне должны были, по его мнению, всегда подчиняться страху Божию, православию и «обожаемому» Царю. Отсюда целая серия мер, предо­храняющих крестьян от потери классового лица: сохране­ние общины, архаичной сельской формы; защита от раз­дела любой общинной собственности; одним словом, привязывание крестьян к земле. До 1861 года крестьяне принадлежали господину; теперь же все крестьяне госу­дарственные. Над их головами находится господин-Царь: Царь, умеющий постоять за православный народ и его ве­ру, господин, которому следует повиноваться не за страх, а за совесть, потому что он и Царь, и патриарх. Так устано­вилась патриархальная средневековая теократия, искажа­ющая и настоящий теократический идеал — религиозное общество, построенное на любви и свободе, — и настоя­щий государственный идеал — общество, основанное на принуждении во имя триумфа справедливости.