Царь и Революция

Вне всякого сомнения, для Николая II броситься в объятия «кадетов» было бы спасением, един­ственной надеждой предотвратить падение династии. Но он этого не делает. По злой воле, думают кадеты, интрига­ми Трепова, Дурново. Это большая иллюзия. Спокойные и скептичные свободные мыслители, они не замечают ми­стики самодержавия, его метафизической силы. И эта близорукость наказывается жестоко.

Николай II не может дать конституции, потому что для него это будет актом измены. Он мог бы героически под­няться на эшафот, пострадать за «свою веру», но никогда не согласится на единственное, ужасное для него как вер­ного сына церкви, верховным понтификом которой он является: предать православие и самодержавие. Револю­ционеры, внешне позитивисты, но в глубине души мисти­ки, хоть и неосознанно, чувствуют это всем существом, своей святой и неискоренимой ненавистью к самодержа­вию. Они ненавидят Николая II не только как личность — это ведь не злодей — но как живое воплощение всех бед, обрушившихся на Россию, причину тупика, в который она попала. И лишь покончив с монархическим принци­пом, Россия сможет, если не спастись, то по крайней мере обрести возможность вступить в новый исторический пе­риод. Надо уничтожить самодержавие. В этом революци­онеры согласны со всем, что есть мыслящего в России; но в то время как кадеты надеются осуществить это самое серьезное преобразование в истории России мирным пу­тем, безболезненно, малыми средствами, революционеры считают, что требуются только сильные средства.

В цитировавшемся выше манифесте московских неос­лавянофилов говорится, что самодержавие пребудет не­зыблемо, пока существуют порождающие его реальные силы, силы, самая важная из которых — народная вера; иначе говоря, пока живо православие, самодержавие оста­нется невредимо. Это очень верное предположение, и уди­вительно, что оно исходит из уст таких младенцев.

Верно эмпирически и мистически. С позитивной точки зрения это отвечает идеям социалистов. Очевидно, как сказал уже Лассаль, что режим перестает быть иллюзор­ным, только если он опирается на реальные силы.

Но неославянофилы пошли дальше и приняли за ре­альную силу величину, с позитивной точки зрения неуло­вимую и фантастическую: народную веру. Весь вопрос в том чтобы узнать, сильна ли эта вера; существует ли она еще в русском народе, или под воздействием прогресса и цивилизации «этот предрассудок темных масс», как счи­тают «западники», понемногу исчезает? Но установив, что самодержавие опирается на православие, можно пойти еще дальше, и спросить себя, не является ли борьба с православием долгом не только любого свободомыслящего гуманиста-западника, но и долгом, диктуемым религиозной совестью всякого верующего.

Во Имя конечного триумфа религиозной общественной жизни, не должнь ли истинно верующие предпочесть ви­деть русский народ на время «безбожным», чем пребыва­ющим в лоне православия?

Спор о «народной вере» длится давно. Его начали еще западники и славянофилы, и до настоящего времени воп­рос не разрешен, хотя сам факт существования самодер­жавия свидетельствует о жизненной силе православия. Споры только затемнили вопрос, рассматривая как сино­нимы народную веру и православие, подобно тому, как это сделали французы в отношении христианства и католи­цизма. Пока западники нападали на православие, славя­нофилы и даже Достоевский его защищали. Последние видели в нем универсальный принцип, спасение, которое русский народ принесет в Европу.

Если не доверять ни политике, ни партийным дискусси­ям, но доверять литературе, единственному несомненному проявлению русского гения, то надо думать, что народ об­ладает огромной религиозной силой. Но эта сила еще скры­та, поскольку православие не является достойным средст­вом выражения религиозных чаяний русского народа.

Здесь вновь Царь отделяет себя от народа и православия, совершая «смертный грех". На православии в первую очередь лежит ответственность за царящий сейчас в России хаос и одно это погубит Царя, как ни странно это звучит. Асоциальное по самой своей метафизике, оно тешило се­бя и соблазняло свою паству идеалом ложной теократии, который на деле привел к окончательному извращению нормального развития государства и внушил реакционно­му самодержавию самые безумные поступки. Таким обра­зом православие нанесло смертельный удар религии и го­сударству. Это искусственно подтолкнуло к атеизму тех, кого Россия считала просвещенными новаторами. Рели­гиозная мощь, таившаяся в народе, перешла на службу к атеистической революции. Лишь умирающий Царь, косное духовенство и самые темные из народных масс, творящие во славу Царя и православия фанатичные по­громы и дикие уничтожения, остались покорны власти церкви. Православие предало Царя, а заодно и Христа. Оно упрямо внушало своей пастве, что тот, кто идет про­тив Царя, идет против Бога.

Долгое время это имело успех, и еще сейчас многие не­навидят революцию как безбожное дело, что на самом де­ле часто бывает верно.

Слова «Бог» нет на знаменах партий-освободительниц. Но если «вера» на стороне церкви, то «дела» — с «безбож­никами», которые, жертвуя жизнями ради свободы, кото­рой сами не смогут воспользоваться, дают доказательства истинных религиозных чувств и демонстрируют силу этих чувств в народе. Чтобы не видеть этого, надо быть слепым.

С согласия самодержавия церковь прокляла всю куль­туру, все святыни, выработанные человечеством в мучи­тельной непрерывной борьбе. Желая убить Бога в культу­ре и истории, она не остановила ни культуру, ни революцию, но, возможно, в значительной мере убила то божеское, что несла в себе революция. И, повторяем, в этом ее самый большой грех, который она, впрочем, разделяет с католицизмом.

Но религиозные умы не должны отчаиваться: если не­зависимо от Истории, над ней, существует абсолютная Истина, она не может погибнуть. И если преходящее без­божие необходимо для защиты завоеванного человечест­вом добра, то это не значит, что должна уменьшится наша надежда на конечное торжество абсолютной Истины.

Историческое христианство, поместные церкви — оче­видно, что католицизм вовсе не универсален, он такой же поместный, как и православие, — должны будут быть пре­взойдены.

Человечество должно выйти из исторических церквей и создать церковь по-настоящему вселенскую, по-настоя­щему общественную, которая откажется от насилия и вос­примет все, что есть святого в культуре. И может быть, русская революция, свергнув вместе самодержавие и пра­вославие, выполнит, несмотря на весь свой атеизм, во­истину святое дело, и откроет человечеству, освобожден­ному от ярма исторической церкви, пути, ведущие к Богу.

«Истина от земли возсия, и правда с Небесе приниче» (Пс. LXXXIV, 12). Неполная истина, заключенная в исто­рической церкви, стала теперь источником заблуждений. И конец Царя будет, возможно, искупительной жертвой, увенчанием религиозной революции. Возможно, осво­божденный от самодержавия и православия русский на­род покажет во всей силе свою веру, не только «народ­ную», но вселенскую, и вберет в себя все исторические церкви.

Сентябрь 1906

3. Гиппиус. Революция и насилие

I

Некто может все, даже пресечь человеческую жизнь. Это единственное существо, имеющее право на жизнь других, может также воспользоваться их имуществом, плодами их трудов, всем. Итак, для одного этого челове­ка нет иных реальных существ; других как будто бы нет, иначе говоря, если он человечен — другие не человечны, если они люди, то он — сверхчеловек, Бог, стоящий вне человеческих законов. Но Человек он или Бог, ему все позволено.

В этом самый живучий, самый глубокий и самый скры­тый корень самодержавия. От него рождаются другие; ствол виден на поверхности; развиты сучья, стебли, раз­ные тонкие переплетенные веточки. Смутное ощущение личности и ее единства, сознание разницы, не-идентич- ности, неравенства, произвели в истории человечества, в эмпирической и социальной реальности, автократиче­ские формы организации государства и жизни.

Но, какой бы формы ни были ветви — цезаризм, па­пизм, русское самодержавие, — корень един — признание единственности личности, единственности, потому что одна она существует; противопоставление одного — всем.