Царь и Революция

Такая подмороженная «мужицкая теократия» нужда­лась в защите от внешних и внутренних врагов. Алек­сандр Ш, благодетель, «любящий отец», был вынужден содержать миллион солдат. Это вовсе не обычная армия, открыто служащая увеличивающимся материальным ин­тересам власти, как в Европе, но «православное христи­анское воинство».

Содержание этой армии требует много денег и развитой промышленности. Таким образом, «мужицкая теократия» вооружена западным механизмом. Русские границы за­крыты огромными таможенными пошлинами; правитель­ство насаждает промышленность. Это был момент, когда Витте проник в Совет министров, «православных патри­архов», Витте, личность и деятельность которого отрица­ли политическую линию Александра III. Граф Витте, этот Петр Великий в уменьшенном исполнении, энергично взялся за работу, облеченный полным доверием Царя. Он накопил колоссальный капитал. Бюджет раздувается бас­нословно. Правительство привлекает иностранцев, как при Петре. Основываются заводы, строятся железные до­роги. К 1890 году финансовое благополучие достигает апогея, и наивный Царь может широко оплачивать безумную фантазию поддержания «мужицкой теократии» в ее ледяном футляре. Затем крах: для развития промышлен­ности необходимы либеральные законы, рабочие руки, рынки сбыта, но наши гражданские законы нелепы и ар­хаичны. Рабочие ничто иное как крестьяне, привязанные к земле; варварская паспортная система лишает их свобо­ды передвижения; борьба труда с капиталом не облечена ни в какие формы; забастовки, приравненные к бунтам, подавляются вооруженной силой; на фабриках обосновы­ваются жандармы. Внутреннего рынка нет, главным поку­пателем является само государство.

Почти все, что произ­водится в стране, используется государством для армии и железных дорог; как только главный покупатель насы­тился, начинается промышленный кризис, биржевое бла­гополучие закончено, разорённые иностранцы уезжают, рабочий вопрос встает в самой тревожной форме.

Александр III умирает в начале этого кризиса; во время коронации его сына начинаются первые угрожающие заба­стовки. Александра III больше нет, но Витте существует. Инстинктивно понимая роковую роль этого человека, Ни­колай II ненавидит его, но не может от него избавиться.

Это единственный талантливый человек в правительст­ве, но он навлек на Россию множество бед. С лихорадоч­ной поспешностью он запутывает государственный меха­низм, ставит все самые спешные вопросы и не дает на них ответа. Но возможно, история посчитается с ним. Его ли­хорадочная и «кощунственная» поспешность была необ­ходима, чтобы растопить ледяной дом, возведенный Александром III. Если согласиться с невозможностью эволюции православия и самодержавия, то не оправданы ли исторически все усилия, направленные на разрушение этих принципов? Витте подобно сподвижнику Петра I, стоящему возле Николая II, разрушил самодержавие не снаружи, как это делают революционеры, а изнутри. Этот «язычник», первый бюрократ современности, почувство­вал, что, чтобы уничтожить самодержавие, нужна поддерж­ка церкви, поскольку составленный им манифест 17 ок­тября был чисто светским, интеллектуальным. Тем не менее, при его активном участии был поднят вопрос о церковных реформах и решено созвать Собор. Человек грубый, лишенный всякого философского ума, он все же инстинктивно почувствовал, что без церкви не обойтись, что без реформы православия не упразднить самодержа­вия. Но православие не оживится; оно не поддержит Ни­колая II, оно его окончательно погубит. Подчинившись империи, церковь умирает, убитая ядом самодержавия, а само самодержавие отравлено ядом православия.

Таков порочный круг, в котором бьется несчастный Николай II, жертва дурного направления русского государства, осно­ванного на обреченном принципе лже-теократии.

Церковь, отрицая мир, культуру и историю, озабочен­ная лишь личной, но не общественной святостью, цер­ковь национальная, чуждая вселенской идее, послужила краеугольным камнем в основании чисто светской импе­рии. Государство покорило себе церковь, и чтобы угодить ей, поработило себя самое. Самодержец, соединивший власть светскую и власть религиозную, Царь, император, Папа, самый могущественный человек на свете, человек- Бог, которому подчиняется и богово, и кесарево, пребыва­ет в крайней слабости и не может более двигаться вперед. Он может лишь остаться на месте, ожидая крушения сво­его царства и своей империи.

V

НО ЧТО произойдет дальше? Что ожидает Россию? Каков будет исход этого сатанинского водевиля? Карты спута­ны, такой хаос царит в России, что человеческий разум не может увидеть в этой тьме ни малейшего проблеска.

Русская революция в некотором роде особенно прокля­та. Всякая революция есть нарушение естественного рав­новесия сил. Старый режим не более чем мертвая буква; народ вырабатывает новый, выражающий изменившееся соотношение сил.

В России, благодаря исключительности положения, ве­сы событий колеблются так, что невозможно уследить за движением стрелки. Чаша опускается с неудержимой ско­ростью, и кажется, скоро мы определим вес ее содержи­мого; но едва исследователь приближается, опускается ча­ша другая, поднимая ту, что еще мгновение назад была на земле.

Оценить противоборствующие силы невозможно, и иногда кажется, что в русской революции вовсе нет об­щей руководящей идеи и что присутствуешь при процессе общего разложения организма, отравляющего атмосферу и заражающего все живые силы в стране. Это неточно; об­щая идея существует; это уничтожение самодержавия. Она отрицательна лишь по форме, по существу же полна содержания.

Несмотря на все могущие встретиться сложности, на то, что либералы готовы на компромисс с конституцион­ной монархией, что самодержавие искренне желает ре­форм, что православные массы смотрят в сторону реак­ции, что революционные партии полностью атеистичны, главная идея русской революции, уничтожение самодер­жавия, остается живой, иррациональной, религиозной. Чем большими атеистами являются враги самодержавия, тем больший религиозный фанатизм владеет ими и толка­ет их на осуществление героических актов. Наши либера­лы, наши хваленые вольнодумцы в глубине души вовсе не республиканцы; они готовы считаться с народными пред­рассудками и сохранить принцип монархии, ограничив ее конституцией. Совсем другое дело социалистические пар­тии и особенно социалисты-революционеры. Для них са­модержавие есть первое препятствие, которое надо пре­одолеть, чтобы Россия могла двигаться дальше. По своим взглядам, культуре, социалисты-революционеры типич­ные западники; республика является логичным следстви­ем основы их программы: демократия, суверенитет наро­да. Казалось бы, республика должна быть лишь венцом их программы, и на практике их сторонники могли бы, как западные социалисты, приспособиться к конституцион­ной монархии. Сама по себе Французская республика как политическая форма не имеет особого значения.

Фран­цузская республика существенно не отличается от анг­лийской монархии, и основываясь на историческом опы­те, русские революционеры могли бы понять, что важна не форма, а содержание. Ибо несмотря на их западную выучку, наши революционеры прежде всего — русские, и как таковые они поняли, не с помощью логики и запад­ной науки, а инстинктивно, глубоко, что их республикан­ская утопия гораздо менее химерична, чем постепенная и реалистическая политика либералов. И республика — не теоретический пункт программы или ее логическое завер­шение, но единственное условие для победы над само­державием. Или сохранится самодержавие, или будет ре­спублика. Социалисты-революционеры чувствуют всю иррациональную силу самодержавия и понимают, что на­до или вырвать его до последнего корня, или подчиниться ему. Либералы были бы правы, если бы самодержавие по­коилось единственно на имперской идее, если бы оно бы­ло лишь пережитком западного абсолютизма XVIII века. Но мы видели, что независимо от своих исторических, по­зитивных корней, самодержавие имеет еще и религиоз­ные. Ясно, что как личность, как государственный чело­век, как император, Николай II не существует. При такой его слабости достаточно было бы одного движения, чтобы сбросить его с престола или надеть на него конституцион­ный намордник.