Творения

9. Так что же? Неужели напрасен наш труд? Нисколько. Ибо если мы не сможем вырвать их у смерти, к которой они настойчиво стремятся, если не сможем вернуть с превратного пути к жизни и свету, поскольку они сами противятся своему спасению, то, по крайней мере, укрепим тех из наших, чьи взгляды лишены прочных и твердых оснований. Ведь многие колеблются, особенно те, кто в чем‑то соприкасались с [языческой] литературой. 10. Ибо и философы, и ораторы, и доэты пагубны тем, что без труда могут увлечь слабые души в свои сети привлекательностью речей и сладким звучанием декламируемых стихов. 11. По этой причине я и хотел соединить мудрость с религией, чтобы пустое учение не могло повредить тяготеющим к знанию людям. Чтобы уже само знание литературы не только не нанесло вреда религии и справедливости, но и как можно раньше оказало [посильную] помощь. Чтобы тот, кто ее изучает, стал более склонен к добродетели и более наставлен в истине. 12. Кроме того, если это никому не будет полезно, нам это точно послужит во благо. Ибо знание будет радовать и услаждать мой ум, так как он будет пребывать в свете истины, который является пищей для души, приводящем в некоторое восхищение [даже] неверующих.

13. Но не следует отчаиваться. Возможно, не для глухих мы поем Ведь не настолько плохи дела, чтобы не нашлось здоровых душ, которым бы понравилась истина и которые бы смогли увидеть указанный им верный путь и последовать по нему. 14. Нужно только обмазать чашу медом небесной мудрости, чтобы разборчивые люди без отвращения могли пить из нее горькие лекарства, пока первая соблазняющая сладость скрывает под видом приятного вкуса их горечь.[509]15. Ведь в том‑то и состоит главная причина, почему у разумных, образованных и первых людей этого века нет веры Священным Писаниям, ибо пророки говорили обычным и простым языком, как для народа. 16. Вот их и презирают те, кто не хочет ни слушать, ни читать ничего, кроме изысканного и отточенного. Не может привлечь их души ничего, кроме того, что способно услаждать уши сладкозвучием. А то, что является простонародным, незатейливым и скромным, им кажется низким. 17. Потому они считают, что нет ничего истинного, кроме того, что приятно слуху; нет ничего достойного веры, кроме того, что может принести наслаждение; никто не видит в обстоятельствах дела истину, но только красоту. 18. Они не верят пророчествам, так как они лишены внешней привлекательности. Но они не верят и тем людям, которые их растолковывают, ибо те либо совершенно грубы, либо малообразованны. Действительно, очень редко случается, чтобы они были красноречивы.

Причина этого очевидна. 19. Ведь красноречие служит этому миру. Оно помогает превозносить себя перед народом, успокаивать [толпу] при несчастиях; оно ведь часто пытается бороться с истиной, чтобы показать свою силу, домогается власти, жаждет славы и требует наивысшего почтения. 20. И вот красноречие, которое презирает как бы низкое и отвергает противоположное ему, разумеется, хочет понравиться народу и привлечь к себе множество поклонников.

21. Вот почему мудрость и истина не имеют достойных защитников. Если же кто из писателей вдруг и обращался к этому, то защищал не вполне достойно. 22. Из тех, кто мне известен, Минуций Феликс занимал не последнее место среди судебных защитников. Его книга, которую он назвал Октавий, показывает, сколь способным он мог бы оказаться заступником истины, если бы всего себя обратил на это дело. 23. Также Септимий Тертуллиан[510] был сведущ в разного рода науках, однако довольно слаб и малоизощрен в красноречии и весьма мрачен. Потому он и не приобрел достаточной известности. 24. Единственным выдающимся и ясным оказался Киприан,[511] поскольку он и ораторским искусством снискал себе великую славу, и написал в своем роде достаточно много удивительного. 25. Ведь был он наделен умом гибким, богатым, привлекательным и, что является признаком великого слога, ясным, так что ты не смог бы отличить, более ли он изящен в красноречии, в рассуждении ли более гибок, или более силен в убеждении. 26. Но все же он не смог открыть незнающим таинство, скрытое за словами, поскольку все, что он говорил, было наполнено прикровенным смыслом и подходило только верующим. Более того, он обычно высмеивается учеными нашего времени, которым случайно стали известны его сочинения. 27.

Я слышал одного человека, безусловно красноречивого, I который, заменив одну букву, называл его Коприаном,[512] поскольку он; утонченный и достойный лучших занятий ум посвятил «старушечьим; басням». 28. Но если это он высказал в отношении того, чье красноречие не лишено привлекательности, то что же мы должны ждать относительно других, чей слот ничтожен и скучен, тех, кто не могли похвастаться ни силой убеждения, ни тонкостью аргументации, ни какой остротой в споре?

2.1. И вот поскольку у нас не хватало достойных и опытных учителей, которые бы решительно и страстно изобличали народные заблуждения, которые бы всякий довод защищали с помощью красоты и богатства истины, то эта нехватка побудила некоторых к дерзости писать против неведомой им истины. 2. Я умолчу о тех, которые нападали на нее в прежние времена. Но когда я по приглашению [Диоклетиана] преподавал в Вифинии риторическое искусство, и случилось так, что в то же самое время там был разрушен храм Божий, в том городе оказались два человека, которые, уж не знаю, по тщеславию ли, или по наглости, глумились над подломленной и униженной истиной.[513] 3. Один из них считал себя мастером философии, но был столь порочен, что, будучи учителем воздержания, был жаден, а еще более сладострастен. В пище он был столь расточителен, что, являясь в школе защитником добродетели и ревнителем бережливости и бедности, больше подходил к жизни во дворце, нежели в [частном] доме. Все же он прикрывал пороки свои бородой и плащом и, что было важнее одежд, богатствами. Чтобы приумножить их, он всякими обходными путями добивался дружбы с судьями и, используя авторитет вымышленного имени, привязывал их к себе не только для того, чтобы торговать их решениями, но и чтобы изгонять своих соседей из их жилищ и поместий, присваивая их себе. 4.

И вот этот муж, который рассуждения свои разрушал [собственными] нравами или нравы свои порицал [собственными] рассуждениями, сам в отношении себя являясь строгим цензором и суровым обвинителем, в то самое время, когда нечестивым образом стал притесняться праведный народ, исторг из себя три книги против [истинной] религии и имени христианского. 5. Он прежде всего заявил, что долг философа — помочь заблудившимся людям и вернуть их на верную дорогу, т. е. к поклонению богам, чья воля и могущество, как он сам говорил, управляет миром; не терпеть, чтобы необразованные люди были обмануты некоторыми [хитрецами], чтобы их простота не стала добычей и пищей лукавцев. 6. Он говорил, что философия имеет достойное служение показывать невидящим свет мудрости, чтобы они не только излечились, приняв культ богов, но и чтобы, оставив ненужное упорство, избежали телесных пыток и не предавали попусту члены свои на растерзание. 7. Также чтобы стало понятно, ради чего писался тот труд, он изливает похвалы императорам, чье благочестие и всеведение, — как он сам говорит, прославились как в прочих делах, так, особенно, в защите религии богов. Наконец, он давал совет в человеческих делах, чтобы все люди, удаляясь от «преступного и старушечьего суеверия», соблюдали законные священные обряды и добивались расположения собственных богов. 8.

Когда же он хотел лишить смысла ту религию, против которой произносил обвинительную речь, он показал себя никчемным, пустым и смешным. Ибо этот суровый охотник до чужого блага не ведал не только того, что обвинял, но и того, о чем говорил. 9. Ибо хотя наши, пребывавшие там, из‑за сложности времени хранили молчание, в душе они все же смеялись, поскольку видели человека, заявлявшего, что он намерен дать другим свет, в то время как сам слеп; что намерен вывести других из заблуждений, в то время как сам не ведает, куда обратить стопы свои; что намерен наставить других в истине, хотя никогда не видел и единой искры ее. Вышло так, что учитель истины стремился ниспровергнуть истину. 10. Все порицали его особенно в том, что он взялся за свой труд в то именно время, когда неистовствовала безумная жестокость. О льстивый философ, о прислужник момента! 11. Правильно, что его презрели за его тщеславие. Ибо благодарность, на которую рассчитывал, он не получил, а слава, которую обрел, обратилась ему порицанием и обвинением.