Творения

Иоанн Златоуст, объясняя настоящее место Послания к коринфянам, замечает, что при отлучении имеется в виду не одна только личность отлучаемого, но и вся Церковь: ибо только таким образом можно предотвратить от нее опасность заразы; так как преступление одного в случае безнаказанности тотчас же передается и всей Церкви и подвергает ее разрушению[32]. Св. Киприан пишет епископу Помпонию[33], чтобы он отлучил от Церкви девиц, нарушивших обет целомудрия, равно как и их соблазнителей, и никогда не принимал бы их обратно, если они не исправятся, ne exemlum, продолжает он, exeteris ad ruinam delictis suis facere incipiant, т.е. чтобы они дурным своим примером не вовлекли в подобное преступление и других. Блаженный Августин говорит также, что на пастырях Церкви лежит обязанность отделять больных овец от здоровых, чтобы яд заразы не перешел и на здоровых. "Тот, - говорит он, - для Которого нет ничего невозможного, исцелит чрез это отделение и больных"[34]. Папа Иннокентий I, одобрив и подтвердив решение африканских епископов, которым отлучены были от церковного общения пелагиане, прибавляет: "Если бы они еще надолго оставались в Церкви безнаказанными, то неизбежным следствием этого было бы то, что они вовлекли бы в свое заблуждение многих невинных и неосторожных членов ее. Последние могли бы думать, что проповедуемое ими учение - православное, так как они были еще членами Церкви.

Потому-то больной член и отсекается от здорового тела, чтобы сохранить то, чего еще не коснулась зараза". А в постановлениях апостольских (кн. II, 7) говорится: "Овца шелудивая, если не отлучениа от здоровых овец, передает болезнь свою другим, и человек, зараженный язвой, страшен для многих... Посему если и мы не отлучим беззаконного человека от Церкви Божией, то сделаем дом Господень вертепом разбойников". И церковное законодательство, таким образом, понимает отлучение как средство сохранять членов ее, еще не поврежденных заразою, и путем страха, возбуждаемого в них тяжестию этого наказания, удерживать их от тех преступлений и пороков, которые навлекают его. Эта точка зрения дает себя здесь замечать самым ощутительным образом.

Все эти указанные мотивы и соображения, руководящие Церковию при определении наказания отлучения, в большинстве случаев соединяются между собою и все вместе действуют на волю отлучающего. Но обстоятельства иногда слагаются так, что одна цель берет перевес над другой, причем эта последняя отступает на задний план, так что из двух или трех целей достигается только одна[35].

В заключение всего сказанного нами сделаем общий вывод и дадим общее понятие о церковном отлучении. Соединив все, что доселе сказали мы о сущности и значении отлучения, в одно общее представление, мы получим такое определение его: оно есть отторжение от внешнего и внутреннего общения с Церковию, основанное на естественном и Божественном праве, совершенное лишение всех средств ко спасению, приобретенных в св. Крещении, отсечение от живого тела Иисуса Христа и низведение отлученного в состояние неискупленного человека; оно есть самое тяжкое из всех церковных наказаний, употребляемое с целию исправить виновного, поддержать честь и достоинство церковного общества и предотвратить от прочих членов его опасность соблазна и заразы.

Против ли нас (абстинентов) Библия?

Доклад Митрополита Владимира, читанный на противоалкогольном Съезде в Москве 6-го Августа 1912 года.

Досточтимое Собрание, Боголюбивые отцы и братия! Борьба против алкоголя и пьянства, которую ставим мы своею задачею, — борьба серьезная и очень нелегкая. Нелегкая сама по себе, она еще более затрудняется для нас превратным образом мыслей его защитников, которые и сейчас еще имеют дерзость стоять за распространение и употребление алкоголя. И где только не удается этому алкоголю, несмотря на его страшные и губительные свойства, находить себе дру¬зей и защитников! Он находит их прежде всего в лице опустившихся своих приверженцев, у коих любовь к нему превратилась в страсть; находит между виноторговцами, извлекшими из распространения его свою материальную выгоду, находит их между духовными и мирянами, находит даже и между учеными. Это мало. Будучи злейшим врагом всякой религии, он пытается привлечь на свою сторону самую луч¬шую из религий – христианство с его Библией, чтобы при по¬мощи ее одержать победу над нами, абстинентами (стоящими за совершенное воздержание от спиртных напитков), и нашими стремлениями. Говоря это, я разумею, между прочим, профессора фармакологии и физиологической химии в Галле доктора С. Гарнака, не очень давно издавшего сочинение под заглавием: „Bibel und alkogolischen Getranke” (т.е. Библия и алкогольные напитки).

В этом сочинении он поставил своею задачею доказать абстинентам, — о которых он слышал, что они, для оправдания своего радикального взгляда, часто ссы¬лаются на священное Писание, – что это Писание совсем не на их стороне, что по словам этого писания „хорошо и весело пить иногда воду, а иногда вино”. Сочинение это далеко не разрешает алкогольного вопроса и, по своей односторонности и недостаточной научности, конечно, не заслуживало бы серьезного внимания. Но так как оно, по какому то странному стечению обстоятельств, нашло место в сборнике, изданном по случаю двухсотлетнего юбилея Галльского Университета, то может, конечно, не только иметь значительную долю авто¬ритета, как ученое произведение, для сторонников алкоголя, но сбивать с толку и борцов за трезвость. И не скрою от вас, что отзвуки этого произведения уже слышатся и у нас не только среди мирян, но и среди некоторых духовных лиц. Вот почему мне представляется совсем не излишним доложить настоящему почтенному собранию направленную к защите взгляда абстинентов критическую заметку на это про¬изведение 1), а в заключение вкоротке изложить учение абстиненции с нравственным его обоснованием. „Хотя я и не знаю оснований противников, но я не одобряю их”.

По этому, кажется, образцу, говорить Асмуссен, поступает и Гарнак, когда он, в начале введения в свое сочинение говоря о фанатиках (разумея абстинентов), которые в борьбе своей за трезвость берутся часто за оружие в высшей степени сомнительного свойства, далее говорит; „где царить фанатизм и эгоизм, там всегда стараются, что очень понятно, хотя и в высшей степени печально, ставить дело в связь с религиозными интересами, с субъективной окраской... Это –печальное недоразумение и глубокая ошибка, в которую впадают люди этого покроя, когда они думают найти опору в авторитете Библии, забывая при этом то обстоятельство, что ведь и дьявол может ссылаться на священное писание” (см. евангельскую историю об искушении дьяволом Христа). Таково суждение профессора Гарнака. На странице 15-ой своего сочинения этот муж, забравшийся, так сказать, на Моисеево седалище, приводит слова премудрого Соломона (Притч. 31, 4.): „Не царям, Лемуил, не царям пить вино и не князьям – сикеру, чтобы напившись они не забыли закона и не превратили суда всех угнетаемых”. И к этому он тотчас же присоединяет „таким образом действие, производимое вином, на которое здесь указы¬вается, прежде всего обнаруживается в ослаблении рассудка и потере беспристрастия и беспартийности”.

На это мы вправе сказать, что и для профессоров также имеет значение то, что необходимо для царей и судей, особенно когда они хотят произносить суд над трезвостью и воздержанием. Ибо, если где вино способно оказывать влияние на рассудочную деятельность всякого вообще человека, так в особенности там, где он сам является судьею и критиком в вопросе о вине. Но если, называя нас фанатиками, он против нас выдвигает дьявола и нашу деятельность приравнивает к его деятельности, то в этом уже заклю¬чается добрая воля „фанатизма” в борьбе против абстиненции и ея сторонников. Если абстиненты добровольно отказываются от сомнительного и воображаемого наслаждения и о своем деле – именно отречении от спиртных напитков – дозволяют себе такое суждение, которое обследовано и теоре¬тически и практически, чего профессор Гарнак о себе, ве¬роятно, сказать не может, то можно ли поэтому их суждение называть „субъективно” окрашенным, тенденциозным и пристрастным? Но как же, в каком отношении мы – противники алко¬голя стоим к „библейскому вопросу о вине”? Этот вопрос в сущности в нашем движении играет совершенно второ-степенную роль; мы должны это всегда строго и резко под¬черкивать. Мы избегаем, насколько возможно, входить в обстоятельное его обсуждение, так как он – у нас по крайней мере – окончательно еще не решен и потому способен прежде всего возбуждать бесполезные споры и брань.