Страница 70 из 146
Поэтому, если (антиохийцы) совершили, по–видимому, нетерпимые преступления, то они и пострадали более всех; не смеют ни на одного человека взглянуть, не могут свободно смотреть глазами и на солнце, потому что стыд со всех сторон сжимает ресницы и заставляет закрываться. Лишившись таким образом душевной свободы, они теперь несчастнее всех пленников, терпят крайнее бесславие, и, помышляя о великости зол и о том, до какой дошли они дерзости, не могут и вздохнуть, потому что всех, населяющих вселенную, людей восставили против себя обвинителями, более строгими, нежели сам оскорбленный. Но, если захочешь, государь, есть врачевство для этой раны, и средство против стольких зол. Нередко и между частными людьми бывало, что тяжкие и нестерпимые оскорбления служили поводом к великому благорасположению. Так случилось и с нашей природой. Когда Бог создал человека, ввел в рай и удостоил великой чести, дьявол, не терпя такого счастья, позавидовал ему и низринул его с данной ему высоты. Но Бог не только не оставил его, но еще, вместо рая, отверз нам небо, этим самым и являя свое человеколюбие, и еще более наказывая дьявола. Сделай это и ты: демоны подвигли теперь все, чтобы лишить твоего благоволения город, более всех любезный тебе; зная это, накажи нас, как хочешь, только не лишай прежней любви. Но сказать ли нечто и удивительное?
Если хочешь наказать устроивших это демонов, покажи к нам еще большее благоволение и впиши опять город наш в число первых, любимых тобою городов. Если разрушишь его, распашешь и уничтожишь, так сделаешь лишь то, чего они издавна хотели; но если оставишь гнев и снова объявишь, что любишь его, как любил прежде, то нанесешь им смертельную рану и крайнему подвергнешь наказанию, показав, что не только не было им успеха в замысле, но еще случилось совершенно противное тому, чего они хотели. Да и справедливо поступишь, если это сделаешь и помилуешь город, которому демоны позавидовали из–за любви твоей: если бы ты не так сильно любил его, то и они так не позавидовали бы ему. Поэтому, как ни странно, но справедливо говорю, что это потерпел (город) из–за тебя и из–за твоей любви. Скольких пожаров, какого разрушения не горестнее те слова, которые сказал ты в свое оправдание? Говоришь, что теперь ты оскорблен и потерпел то, чего — никогда ни один из прежних царей. Но, если хочешь, человеколюбивейший, мудрейший и благочестивейший, — это оскорбление украсит тебя венцом, который будет лучше и блистательнее, нежели эта диадема. Диадема эта, конечно, есть доказательство и твоей доблести; но служит также и свидетельством щедрости давшего ее.
Венец же, сплетаемый тебе этим человеколюбием, будет делом собственно твоим и твоего любомудрия: и все будут не столько дивиться тебе из–за этих драгоценных камней, сколько хвалить тебя за победу над гневом. Низвергнули твои статуи? Но тебе можно воздвигнуть еще более блистательные. Если простишь вину оскорбившим и не подвергнешь их никакому наказанию, они воздвигнут тебе не медный, не золотой и не каменный столб на площади, но такой, который дороже всякого вещества, — украшенный человеколюбием и милосердием. Так, каждый из них поставит тебя в сердце своем, и у тебя будет столько статуй, сколько есть и будет людей во вселенной. Не только мы, но и наши потомки, и потомки их, все услышат об этом, и подивятся и полюбят тебя, как будто сами они получили благодеяние. И что не из лести говорю это, но так будет непременно, в доказательство этого расскажу тебе одну древнюю повесть, чтобы узнал ты, что царей прославляют не столько войска, оружие, деньги и многочисленность подданных, сколько любомудрие и кротость души.
«О блаженном Константине рассказывают, что, когда однажды его изображение избито было камнями, и многие возбуждали его предать виновных суду и казни, говоря, что бросавшие камни изранили все лицо его, он, ощупав рукою лицо и кротко улыбнувшись, сказал: «не вижу на лице никакой раны, напротив цела голова, цело и все лицо»; и люди эти, со стыдом и срамом, оставили такой недобрый совет. Слова эти доселе воспеваются всеми, и столь продолжительное время не ослабило и не истребило памяти об этом любомудрии. Скольких же победных памятников будет это блистательнее! Много воздвиг он великих городов, много победил и варваров — и ничего этого не помним; а слова эти до сего дня воспеваются: их услышат все, — и наши потомки, и потомки их. И не это только дивно, что услышат, но и то, что пересказывающие (эти слова) будут говорить, а слышащие — принимать их с похвалами и одобрением, и не будет никого, кто бы, услышав их, мог смолчать, но тотчас же воскликнет, и похвалит сказавшего, и пожелает ему множества благ и по смерти. Если же он, за эти слова, заслужил такую славу у людей, то сколько венцов получит от человеколюбивого Бога!
«И что говорить о Константине и представлять чужие примеры, когда можно убеждать тебя и твоими собственными подвигами? Вспомни недавнее время, когда, по наступлении этого праздника, разослал ты по всей вселенной повеление освободить заключенных в темнице и простить им вины, и, как будто бы этого было недостаточно для доказательства твоего человеколюбия, написал: «о, если бы возможно мне было и умерших воззвать, и воскресить, и возвратить к жизни!» Вспомни эти слова теперь: вот время воззвать и воскресить, и возвратить к жизни умерших! И эти (антиохийцы) уже умерли, и, еще до произнесения приговора, город стал уже при самых вратах адовых. Воздвигни же его оттуда (это ты можешь сделать) без денег, без издержек, без траты времени и без всякого труда. Довольно тебе сказать только — и поднимешь лежащий во мраке город. Дай теперь ему называться уже по твоему человеколюбию; он будет благодарен не столько первому своему основателю, сколько твоему приговору; и весьма справедливо. Тот дал ему начало — и отошел; а ты воздвигнешь его тогда, как он, сделавшись обширным и великим, пал после этого долгого благоденствия. Не столько было бы удивительно, когда бы овладели им враги и напали варвары, а ты освободил его от опасности, сколько будет удивительно, если пощадишь теперь: то делали часто и многие цари, а это сделаешь ты один, и первый, сверх всякого ожидания.
Защищать подданных — в этом нет ничего удивительного и необычайного: это дело обыкновенное; но, потерпев столько и столь великих оскорблений, прекратить гнев — это выше всей природы человеческой! Подумай, что теперь должно тебе позаботиться не только об этом городе, но и о твоей славе, даже о всем христианстве. Теперь и иудеи, и язычники, и вся вселенная, и варвары (ведь, и они услышали об этом) обратили взоры на тебя и ждут, какой произнесешь приговор по этому делу. И если произнесешь (приговор) человеколюбивый и кроткий, все похвалят таков решение, прославят Бога, и скажут друг другу: «вот каково могущество христианства! Человека, которому нет равного на земле, который властен все погубить и разрушить, оно удержало, и обуздало, и научило терпению, какого и простой человек не показывал. Истинно велик Бог христианский: из людей Он делает ангелов, и ставит их выше всякой естественной необходимости!» Не бойся того напрасного страха, и не внимай тем, которые говорят, будто прочие города будут хуже и окажут еще более неуважения, если этот не будет наказан. Конечно, этого надлежало бы опасаться, когда бы ты не был в состоянии наказать, и сделавшие это имели силы более твоего, или были тебе равносильны.
Но, когда они поражены ужасом и умирают от страха; когда, в лице моем, прибегнули к стопам твоим, и всякий день ничего другого не ожидают, кроме погибели; когда творят общие молитвы взирая на небо и прося Бога, да приидет и ходатайствует вместе с нами; когда каждый распорядился уже о делах своих, как бы находясь при последнем издыхании — не излишне ли такое опасение? Они и тогда, когда бы обречены были на смерть, не страдали бы так, как страдают теперь, проводя столько дней в страхе и трепете, и по наступлении вечера не надеясь увидеть зарю, а с появлением дня не чая дожить до вечера. Многие даже сделались добычею зверей, когда убежали в пустыни и переселились в места непроходимые; не только мужчины, но и малые дети, и благородные и прекрасные жены в продолжение многих ночей и дней скрываются в пещерах, пропастях и оврагах пустынных. Нового рода плен постиг наш город: даже и стены целы, а жители бедствуют хуже погоревших городов; нет ни одного варвара, не видно неприятеля, а они несчастнее пленников, и движение одного листа всех их пугает каждодневно. Это все знают, и не столько вразумились бы, если бы увидели город разрушенным, сколько (вразумляются) теперь, слыша об этом несчастии его. Итак, не думай, будто прочие города будут хуже.