Страница 78 из 146
СВЯТОГО ОТЦА НАШЕГО ИОАННА ЗЛАТОУСТОГО
БЕСЕДЫ О ДЬЯВОЛЕ
Три нижеследующие беседы, сказанные святым Златоустом в Антиохии в 388 г., имеют связь между собой по главной мысли, в них излагаемой, именно что виной всех зол, какие дьявол вводит в жизнь человеческую, служит наша беспечность и нерадение.
БЕСЕДА ПЕРВАЯ
против тех, которые говорят, что демоны управляют человеческими делами, — равно и тех, которые негодуют на наказания Божьи и соблазняются благополучием нечестивых и несчастиями праведных.
Похвала усердию слушателей даже к продолжительным беседам. — О божественном промышлении. — Не Бог лишает нас своих даров, а мы сами теряем их. — Мы получили лучший из даров — вечное блаженство. — Бог всегда печется о нашем благе. — Пример этого — смешение языков, которое также послужило ко благу людей. — О нравственном и физическом зле, различие между ними: последнее служит лекарством для первого. — Что сделали бы дьяволы, если бы мир был предоставлен им. — Почему из двух злых людей один наказывается, а другой нет? Увещание о том, что не должно обвинять Промысл Божий.
Я ДУМАЛ, что от непрерывного собеседования вы почувствуете отвращение к нашим словам, но, вижу, выходит противное: не отвращение рождается в вас от непрерывности бесед, но увеличивается желание; не пресыщение чувствуете вы, но удовольствие; — выходит то же, что и на мирских пиршествах бывает с любителями вина. Они чем более пьют вина, тем большую возжигают в себе жажду: и в вас, чем более мы предлагаем учения, тем большую возжигаем охоту, тем более увеличиваем желание, усиливаем любовь. Поэтому я, хотя и сознаю в себе крайнюю бедность, не перестаю подражать разумным хозяевам, предлагать вам непрерывную трапезу и ставить полную чашу учения, так как вижу, что вы, и, выпив ее всю, уходите отсюда с новой жаждой. Это обнаруживалось во всякое время, но особенно в прошлое воскресенье. Что вы имеете ненасытимую жажду к словам Божьим, это показал особенно тот день, в который я говорил к вам, что не должно злословить друг друга; когда я указал вам и безопаснейший предмет для осуждения, увещевая вас порицать собственные грехи, а не любопытствовать о чужих; когда приводил в пример святых, которые осуждали самих себя, но щадили других, — (приводил) Павла, который говорил о себе, что он первый из грешников (1 Тим. 1:15), и что его — богохульника, и гонителя, и обидчика помиловал Бог (1 Тим. 1:13), который называл себя извергом, и не считал достойным даже имени апостольского (1 Кор.
15:8–9), — Петра, который говорил: «выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный» (Лук. 5:8), — Матфея, который называл себя мытарем и во время апостольства (Матф. 10:3), — Давида, который взывал и говорил: «беззакония мои превысили голову мою, как тяжелое бремя отяготели на мне» (Пс. 37:5), — Исаию, который рыдал и с плачем вопиял: «я человек с нечистыми устами» (Ис. 6:5), — трех отроков, которые в печи огненной исповедали и говорили о себе, что они согрешили, преступили закон, и не сохранили повелений Божьих (Дан. 3:29–30), — Даниила, который плакал о том же. Когда, перечислив этих святых, я назвал осуждающих мухами и представил справедливую причину такого сравнения, то есть, что, как те (мухи) садятся на чужие раны, так и осуждающие уязвляют чужие грехи, причиняя через это болезнь и сообщающимся с ними; когда делающих противное назвал пчелами, не теми, которые причиняют болезни, но — которые устраивают ульи величайшего благочестия и затем летают по лугу добродетели святых: тогда–то, тогда показали вы ненасытимую свою любовь! Речь наша продлилась (тогда) долго, безмерно долго, как никогда еще не бывало, и многие ожидали, что от такой продолжительности слова погаснет в вас усердие (к слушанию); но вышло противное: в вас еще более разгорелось сердце, более воспламенялось усердие. Из чего же это видно?
Из того, что рукоплескания под конец увеличились и восклицания усилились, и случилось то же самое, что бывает в печах. Как там сначала не очень ярок бывает блеск огня, но, когда пламя охватит положенные дрова, то и поднимается на большую высоту; так точно случилось и в тот день. Сначала это собрание волновалось не сильно; но когда речь простерлась далеко, обняла все части предмета, и предложено было обильнейшее наставление, тогда–то именно и разгорелась в вас охота к слушанию, и стали раздаваться сильнейшие рукоплескания. Поэтому я тогда, хотя и располагал было сказать меньше, нежели, сколько сказал, преступил, однако же, обыкновенную меру; а лучше сказать, нисколько не преступил я меры, потому что количество учения привык я измерять не множеством слов, но расположением слушающих. У кого слушатели нерадивы, тот, хотя и сократит беседу, кажется скучным; а у кого слушатели усердны, внимательны и бодры, тот, если и далеко продлит речь, и тогда еще не удовлетворит желанию (слушателей).
Впрочем, так как в таком множестве слушателей есть, конечно, и слабые, которые не могут проследить (до конца) за продолжительным словом, то я посоветую таковым вот что: выслушав, что могут, пусть примут они это, и, приняв, сколько для них вместимо, пусть и удалятся отсюда; никто не запрещает им (уходить), никто не принуждает их и оставаться здесь сверх силы; пусть не заставляют они нас прервать слово прежде времени и обычного часа. Ты насытился, но брат твой еще алчет; ты упоен обилием сказанного, но брат твой еще жаждет. Пусть же и он не отягощает твоей слабости, заставляя тебя принять что–либо сверх силы; и ты не оскорбляй его усердия, препятствуя ему принять все, что только он может вместить.
2. Это бывает и на мирских трапезах. Одни насыщаются скорее, другие медленнее; но ни эти не укоряют тех, ни те не осуждают этих. Только там выйти (из–за стола) скорее — похвально; а здесь выйти (из церкви) скорее — не похвально, но (только) простительно. Там оставаться дольше предосудительно и позорно; а здесь выходить позднее — похвально и достойно величайшего одобрения. Почему так? Потому, что там от пресыщения происходит расслабление, а здесь от духовного усердия и богоугодной ревности рождается постоянство и терпение.
Но для вступления довольно, время уже нам перейти к тому долгу, который остался за нами от того дня. О чем же тогда говорено было? О том, что у всех людей речь была одна (Быт. 11:1), как и природа одна, и не было никого, кто говорил бы на другом наречии, или языке. Откуда же такое разноречие? От беспечности тех, кои получили дар (слова). О том и другом сказали мы тогда, доказав единоречием — человеколюбие Господа, а разноречием — неблагодарность рабов, потому что Он, хотя и предвидел, что мы потеряем дар, однако же, дал его; а те, коим дар был вверен, оказались небрежными в хранении вверенного. Итак, первое оправдательное доказательство то, что не Бог отнял дар, но мы потеряли данное. Второе затем то, что впоследствии мы получили большие, в сравнении с потерянными, дары; за временные труды Он почтил (нас) вечной жизнью, за терния и волчцы произрастил в душах наших плод Духа. Ничего не было презреннее человека, и ничто не сделалось почтеннее человека. Он был самой низшей частью разумного творения, но ноги сделались головой, и вместе с первенцем [43] вознеслись на царский престол. Как если бы великодушный и благотворительный человек, увидев, что кто–либо, избежав кораблекрушения, мог спасти от волн одно только тело, принял (его) с распростертыми руками, одел в светлую одежду и оказал ему самую высокую почесть, так и Бог поступил с нашей природой.
Человек потерял все, что имел, — дерзновение, общение с Богом, собеседование в раю, беспечальную жизнь, и вышел из рая нагим, как бы после кораблекрушения; но Бог, приняв его, тотчас одел и, исподволь ведя его за руку, возвел на небо, хоть кораблекрушение и не заслуживало извинения, потому что вся эта буря произошла не от напора ветров, а от беспечности пловца.
Но Бог не посмотрел на это, а пожалел о великости несчастья, и — того, кто потерпел кораблекрушение в пристани, принял так благосклонно, как будто бы он подвергся оному на самой середине моря. Ведь пасть в раю есть то же, что потерпеть кораблекрушение в пристани. Почему так? Потому что человек преткнулся и пал тогда, когда еще в нашу природу не вторглись ни скорбь, ни забота, ни труды, ни беспокойства, ни бесчисленные волнения страстей. И как морские разбойники, просверлив иногда небольшим железом корабль, впускают снизу в судно целое море, так и тогда дьявол, увидев корабль Адамов, т. е. душу, наполненную множеством добра, подошел, и одним словом, как бы небольшим каким железом, просверлив (этот корабль), похитил из него все богатство, и самое судно потопил. Но Бог сделал прибыль больше потери, — возвел нашу природу на царский престол. Поэтому и Павел взывает, говоря: «и воскресил с Ним, и посадил» нас одесную Его «на небесах дабы явить в грядущих веках преизобильное богатство благодати Своей в благости к нам» (Еф. 2:6–7). Что говоришь? Дело сделано и окончено, а ты говоришь: «дабы явить в грядущих веках». Разве Он еще не явил? Явил уже, только не всем людям, но мне — верующему, а неверующий еще не видел чуда. Но тогда, в тот день, весь род человеческий, выступив на середину, удивится тому, что сделано; при том и для нас тогда будет это яснее.