Страница 45 из 123
А что она этого боялась, видно из того, что последнего сына она почти руками своими взяла и поставила на жаровню, употребив вместо рук словесное к нему увещание и наставление. Мы не можем без скорби слышать и о чужих бедствиях, а она без скорби смотрела на собственные. Будем же не просто слушать об этом, но каждый из слушателей пусть перенесет все эти печальные события на своих собственных детей; пусть представит любезные лица их и, представив перед собой своих возлюбленных, пусть припишет им эти страдания, — тогда он и поймет хорошо силу сказанного; или — лучше — и тогда не поймет вполне, потому что собственных страданий не может изобразить никакое слово, а только опыт дает о них понятие. Теперь, после увенчания семи сыновей, уместно сказать о ней следующее пророческое изречение: ты же «как зеленеющая маслина, в доме Божием» (Пс. 51:10). На олимпийских играх, где часто сходятся тысячи бойцов, венец возлагается только на одного; а здесь из семи ратоборцев стало семь венценосцев. Какую ниву можешь ты показать мне столь плодородную, какое чрево — столь плодовитое, какое деторождение подобное этому? Мать сынов Зеведеевых сделалась матерью апостолов, но — только двоих, а чтобы одно чрево произвело семь мучеников, — этого я не знаю; притом она и сама себя приложила к ним, сделав прибавку не одной только мученицы, но гораздо большего числа.
Из семерых сыновей стало только семь мучеников; а тело матери, придавшей и себя к ним, хотя было одно, но заменяло собою дважды семь мучеников, как потому, что она мучилась при каждом из них, так и потому, что она же и их сделала такими, родив нам целую церковь мучеников. Семерых сыновей родила она, и ни одного для земли, но всех для неба, или — лучше — всех их родила для Царя небесного, в жизнь будущую. Итак, диавол вывел ее на ратоборство последней по той причине, о которой я выше сказал, т. е., чтобы, наперед истощившись в силах зрелищем мучений (сыновей своих), она сделалась удобопобедимой, выступив последней против врага.
Отчего и почему? Потому, что она уже не боялась и не беспокоилась за кого–нибудь из оставшихся при ней детей, чтобы они, как–нибудь ослабев духом, не лишились венцов; но, как бы сложив всех их в безопасное хранилище, — на небо, препроводив их к горним венцам и неизменным благам, она смело вышла на борьбу с великой радостью; и сама, приложив собственное тело к сонму детей, как бы драгоценнейший камень к какому–либо венцу, отошла к возлюбленному Иисусу, оставив нам величайшее утешение и увещание, увещание делами своими — с твердой душой и возвышенным умом принимать все бедствия. В самом деле, какой муж, какая жена, какой старец, какой юноша может получить извинение или иметь оправдание, если страшится угрожающих ему за Христа опасностей, после того, как жена престарелая, мать столь многих детей, подвизавшаяся прежде благодати, когда еще заключены были врата смерти, грех еще не был истреблен и смерть не была поражена, с таким усердием и мужеством претерпела такие мучения для Бога? Помышляя о всем этом, и жены и мужи, и юноши и старцы, начертав на сердце своем, как бы на какой–нибудь доске, подвиги и ратоборство этой жены, будем сохранять в душе нашей ее терпение, как постоянное наставление к презрению бедствий, дабы мы, будучи здесь подражателями добродетелей этих святых, и там могли быть общниками венцов их.
Какое они показали любомудрие в опасностях, такое и мы покажем терпение в обуздании безумных страстей — гнева, корыстолюбия, сластолюбия, тщеславия и всего прочего подобного. Если мы преодолеем пламень этих страстей, как они — огонь, то будем иметь возможность стать близ них и иметь одинаковое с ними дерзновение, которого да сподобимся все мы, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, чрез Которого и с Которым Отцу слава, со Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.
БЕСЕДА ВТОРАЯ
о святых Маккавеях
Мы не можем должным образом восхвалять мучеников. — Но мы должны стараться о том. — Похвала младшему из св. мучеников Маккавеев. — Сравнение его с Исааком. — Величие души матери Маккавеев. — Увещание христианам подражать ей.
ВСЕХ святых мучеников восхвалить одним языком невозможно, и хотя бы мы имели тысячи уст и столько же языков, нас недостало бы для этих похвал. Взирая на подвиги семи мучеников, я нахожусь в таком же состоянии, как если бы сребролюбивый человек, стоя при источнике, источающем золото и имеющем семь устьев, захотел исчерпать из него все, но после долгого и невыразимого труда, оставив в нем большую часть, принужден был бы отойти, потому что, сколько ни черпай из источника, в нем остается еще больше. Что же? Если мы не можем воздать по достоинству, то молчать ли нам? Нет, потому что принимающие эти дары суть мученики, которые в рассуждении таких приношений подражают своему Владыке. А как поступает Он? Когда кто–нибудь принесет к Нему дары, то Он соразмеряет награду не с величиной принесенного, но с усердием принесшего. Так поступил Он с известной вдовицей: эта жена положила две лепты, и была предпочтена тем, которые положили много (Лук. 21:2–4), потому что Бог взирает не на малость денег, а на драгоценность расположения; денег — две лепты, а расположение дороже тысячи талантов золота. Поэтому смело приступим к похвалам, и, что мы сделали вчера, тоже пусть будет, если угодно, и сегодня.
Вчера мы, взяв одну мать, о ней вели всю речь, — сделали же это не с тем, чтобы отделить ее от сонма детей, но чтобы это богатство было у нас безопаснее; так точно поступим и теперь: взяв отдельно одного из сыновей, скажем немного об нем, потому что нужно опасаться, чтобы похвалы семи мученикам, соединившись вместе, подобно семи рекам, не затопили у нас речи. Итак, возьмем одного из юношей, не с тем, чтобы отделить и его от сонма братьев, но чтобы сделать для себя бремя легким; и когда один будет восхвален, то венец будет общим и для прочих, так как все они участвовали в одних и тех же подвигах. Впрочем и сегодня мать непременно войдет в нашу речь, хотя мы не ее касаемся, потому что самая последовательность речи непременно привлечет ее и не допустит, чтобы она оставила детей: если она не отстала от своих чад в подвигах, то не отлучится от них и в похвалах.
Кого же нам взять из семи подвижников? Первого ли, или второго, или третьего, или последнего? Лучше сказать, между ними нет никого последнего, потому что это — сонм, а в сонме не видно ни начала, ни конца; но чтобы сделать восхваляемого более известным, мы скажем о последнем по возрасту. Подвиги их — братские, и дела — сродные; а где сходство дел, там нет первого и второго. Возьмем же последнего по возрасту и равновозрастного по духу, равновозрастного не только братьям, но и самому старцу (Елеазару). Он один из братьев веден был на мучения не связанный, потому что он не дожидался рук палачей, но собственной ревностью предупредил жестокость их, и был веден не связанный. Не был зрителем его ни один из братьев, потому что все они уже скончались; но были у него зрители достопочтеннее братьев — глаза матери. Не говорил ли я вам, что и без нашего усилия мать непременно войдет (в нашу речь)? Вот и привела ее последовательность речи. Это зрелище было так достопочтенно и велико, что и самое воинство ангелов, также и братья смотрели на него, — уже не с земли, а с небес, потому что они сидели увенчанные, как судьи на олимпийских играх, не мнение произнося о борьбе, но готовые принять увенчанного победителя.
Итак, он стоял несвязанный и произносил слова, исполненные любомудрия; он хотел обратить тирана к собственному благочестию, но так как не мог, то сделал наконец свое дело — предал себя на мучение. Тот жалел об его юности, а этот оплакивал его нечестие; не на одно и тоже смотрели тиран и мученик, — у них обоих были одинаковы глаза плотские, но очи веры не одинаковы: тот смотрел на настоящую жизнь, а этот взирал на будущую, к которой имел он возлететь; тиран видел сковороды, а мученик видел геенну, в которую тиран имел ввергнуть сам себя.
Если мы удивляемся Исааку, что он, будучи связан и положен отцом, не соскочил с жертвенника и не убежал, видя поднятый на него нож, — то гораздо более надобно удивляться этому мученику, что он не был связан, не имел даже и нужды в узах и не дожидался рук палачей, но сам для себя был и жертвой, и священником, и жертвенником. Посмотрев кругом и не видя ни одного из братьев, он смутился и решился поспешить и достигнуть того, чтобы не отделиться от этого прекрасного сонма. Вот почему он и не дожидался рук палачей; он боялся сострадания тирана, чтобы этот, сжалившись над ним, не отторг его от общества братьев, — поэтому он наперед избавил себя от бесчеловечного человеколюбия. А многое могло тронуть тирана: юность возраста, мучения столь многих братьев, которыми мог бы насытиться и дикий зверь (хотя он не насытился), старость матери и то, что для него не было никакой пользы от казни предшествовавших.