Страница 99 из 109
Кого же представить (в пример), говоря о кротости? Кого другого, как не того, кто получил свидетельство свыше, и этим особенно заслужил удивление? «Нашел, сказано, Давида, сына Иессеева, мужа по сердцу моему» (Деян. 13:22). Когда Бог дает определение, тогда не может быть никакого противоречия: это определение нелицеприятно, потому что Бог судит не по пристрастию и не по ненависти, но произносит приговор судя только по добродетели души. Впрочем, мы представляем Давида в пример не потому только, что он получил свидетельство от Бога, но и потому еще, что он из числа воспитанных в ветхом завете. Нисколько не удивительно, если кто под благодатью, после Христовой смерти, после дарованного отпущения грехов, согласно заповедям, исполненным духа любви, не запятнает себя гневом, будет прощать врагам обиды и щадить оскорбителей. Но если кто в ветхом завете, когда закон позволял вырывать око за око и зуб за зуб и за обиду платить равной обидой, возвысился над требованиями закона и достиг апостольского совершенства, то кого из слышащих не изумит это, у кого из не подражающих (такому примеру) не отнимет всякого извинения и оправдания? А чтобы нам с большей обстоятельностью познакомиться с добродетелью Давида, позвольте мне начать слово с предшествующего и сказать о благодеяниях, которые этот блаженный муж оказал Саулу. Просто не мстить врагу, сделавшему обиду, нисколько не удивительно.
Но пощадить человека, которому оказаны многие и великие благодеяния, и который за эти благодеяния, и раз и два и многократно, покушался убить благодетеля, — (такого человека) захватив в руки и имея возможность убить, не только пощадить, но еще и спасти от умысла других, зная притом, что он снова примется за прежнее, — такому поступку, чего еще не достает до высшей степени совершенства?
2. Итак, выслушайте терпеливо краткое повествование о том, какие, когда и как оказал Давид благодеяния Саулу. Иудеев однажды постигла жесточайшая война. Все были поражены страхом и поверглись в уныние; никто не смел поднять головы, но все государство находилось в крайней опасности. Смерть была у всех перед глазами, все с каждым днем ожидали гибели и вели жизнь более жалкую, чем ведомые к пропасти [т. е. преступники, приговоренные быть брошенными в пропасть]. В это время Давид пришел от (стада) овец в воинский стан, и, не смотря на свой возраст, и неопытность в военных трудах, взял на себя войну за всех и совершил подвиги, превзошедшие всякое ожидание. Да если бы даже он и не имел совершенно успеха, и тогда за одно усердие и решимость следовало бы увенчать его. Не удивительно было бы, когда бы сделал это воин возмужалый: вменяется это в обязанность законом воинским. Но Давиду не было никакой настоятельной нужды, напротив — его многие удерживали (ведь и брат отговаривал его, и царь, в виду его юного возраста и чрезмерной опасности, удерживал и останавливал, говоря: «не можешь ты идти, ибо ты еще юноша, а он воин от юности своей» (1 Цар.
17:33), и однако, не будучи вызываем никакой необходимостью, а совершенно сам собой воспламенившись божественной ревностью и любовью к отечеству, он бесстрашно устремился на врагов, как будто видел перед собой овец, а не людей, и как будто собирался прогнать собак, а не такое полчище людей. А царю он оказал тогда еще и ту услугу, что уже до сражения и победы ободрил его, поникшего взором, — так что не только последующими делами принес царю пользу, но еще и прежде того утешил его словами и убедил иметь бодрость и добрую надежду насчет будущего, говоря: «пусть никто не падает духом из–за него: раб твой пойдет и сразится с этим Филистимлянином» (1 Цар. 17:32). Разве это малое дело, скажи мне, пожертвовать своей жизнью, не имея никакой необходимости, и броситься в середину врагов для спасения других, не получив от них никогда никакого добра? Не следовало ли после этого наименовать его владыкой, провозгласить спасителем всего государства, — его, который, по милости Божьей, спас и достоинство царя, и основы городов, и жизнь всех? Какое еще другое благодеяние могло быть больше этого? Он сделал добро не для денег и не для славы и власти, но для самой жизни (царя): он исхитил его из самых врат смерти, и насколько зависело от человека, благодаря ему царь остался жив и удержал власть. Чем же после этого он вознаградил?
При рассмотрении этих великих подвигов (оказывается), что если бы Саул даже снял со своей головы венец и возложил его на Давида, то он все–таки еще не вознаградил бы его по заслугам, а оставался бы обязанным ему: ведь Давид спас ему и жизнь и царство, а он уступил бы ему одно царство. Посмотрим, однако же, на его награды. Какие же они были? Саул тотчас начал его подозревать: «и с того дня и потом подозрительно смотрел Саул на Давида» (1 Цар. 18:9). За что же и почему? Нужно указать и причину подозрения. Но кто что ни говори, не найдет никакой справедливой причины: какой, в самом деле, мог быть справедливый повод к подозрению на счет того, кто спас душу и даровал жизнь? Посмотрим, однако, на самую причину вражды, чтобы вам знать, что за то самое, за что впоследствии подвергся он подозрению и козням (Саула), Давид заслуживал не меньших почестей, чем и за победу. Так, какая же была причина подозрения? Когда Давид взял голову иноплеменника и возвращался с добычей, «выходили навстречу», сказано «(девы) с пением и плясками и восклицали, говоря: Саул победил тысячи, а Давид — десятки тысяч! И Саул сильно огорчился. И с того дня и потом подозрительно смотрел Саул на Давида» (1 Цар. 18:6–9). За что же, скажи мне?
Если бы эти слова были и несправедливы, то и в таком случае не следовало бы Саулу враждовать против Давида, так как доброе расположение его к царю было засвидетельствовано делом; а, зная притом, что такой опасности Давид подвергался по собственной доброй воле, а не по чьему–либо принуждению или настоянию, — (Саул) совсем уже не должен был ничего злого подозревать в нем. Но ведь на самом–то деле похвалы (жен Давиду) были справедливы; а что еще более удивительно, — так это то, что говорившие (подобным образом) больше польстили Саулу, нежели Давиду, и ему следовало довольствоваться тем, что ему дали только тысячи. Почему же он негодует, что тому дали десятки тысяч? Если бы (сам) он хоть что–нибудь сделал для окончания войны и принял в ней хотя бы малое участие, тогда бы, кстати, можно было сказать, что «Саул победил тысячи, а Давид — десятки тысяч». Но после того как он, в страхе и трепете сидел дома, каждый день, ожидая смерти, а Давид один сделал все, не величайшей ли нелепостью с его стороны было негодовать на то, что он получил меньшую похвалу, — он, который нисколько не боролся с теми опасностями? Если негодовать, так следовало Давиду негодовать на то, что он, сделавши все один, делит славу с другим.
3. Но, минуя все это, укажу на следующее: пусть так, жены сделали худо, и за это достойны осуждения и порицания; а Давид тут причем? Песен этих он не слагал; женам говорить то, что они говорили, не внушал, и не подстраивал, чтобы похвала была такого рода. Так, если досадовать, то нужно было досадовать на жен, а не на благодетеля целого царства, который достоин был тысячи венцов. Но Саул, оставив тех, пошел против Давида. Пусть бы этот блаженный, возгордившись такой похвалой, стал завидовать державному, делать ему оскорбления и презирать его власть: тогда злоба (Саула) имела бы, может быть, некоторое основание. Но если Давид сделался еще более кротким и скромным, и не выходил из ряда подчиненных, то какой справедливый предлог имела скорбь (Саула)? Когда удостаиваемый почестей восстает против своего покровителя и пользуется этими почестями с обидой для него, в таком случае подозрение имеет некоторое основание; но коль скоро он остается почтительным, даже еще более угождает, и во всем покорен, какое основание может тогда иметь ненависть?
Итак, и помимо дальнейших заслуг (Давида), следовало еще более любить его за одно то, что он, при таком удобном случае к присвоению власти, соблюл приличную ему скромность. Его не надмили не только прежние, но и последующие, гораздо важнейшие дела. Какие же они? «И Давид, сказано, во всех делах своих поступал благоразумно, и Господь» Вседержитель «был с ним» (1 Цар. 18:14); «и весь Израиль и Иуда любили Давида, ибо он выходил и входил перед ними» (1 Цар. 18:16); «и Мелхола, дочь Саула, любила его» (1 Цар. 18:28), «и весь Израиль любит его» (1 Цар. 18:16), «Давид действовал благоразумнее всех слуг Саула, и весьма прославилось имя его» (1 Цар. 18:30); «и Ионафан, сын Саула, очень любил Давида» (1 Цар. 19:1). И, однако, расположив к себе весь народ и самый дом царский, везде побеждая в сражениях и нигде не испытывая неудачи и за эти благодеяния получая такие награды, он не возгордился, не пожелал царства, не мстил врагу, но продолжал благодетельствовать и за него вел войны. Кого бы и зверски жестокого и свирепого не заставило это оставить вражду и прекратить злобу? Но этого жестокого и бесчеловечного (мужа) ничто не преклонило. Закрыв глаза на все, отдавшись зависти, он замышляет убить Давида. И когда же?