Страница 63 из 107
С родителем Вашим[171] я встретился приятным образом. Он застал меня в спорном несколько разговоре с одною любомудрствующей особою и брал мою сторону. Я думал, что еще буду беседовать с ним, но, быв у меня во второй раз, он нашел у меня викария с делами и по сему ли обстоятельству или по другой причине оставался у меня недолго.
Приключение полуумершей и здесь неодинаково признается, особенно от разноречивых преданий оного. Поверив оное по возможности, я смотрю на оное подобно Вам. Между тем я еще не прочитал об оном записки, доставленной за несколько дней до отъезда моего из Москвы, подписанной очевидцами. Видите, что меня недостает иногда и на легкие дела, к которым одно любопытство может привлечь достаточно.
У Патриарха Никона, по моему мнению, не было никакой своей Теократии. Теократия своя - только Богу и не была поручена Никону. И акты, собранные в начале Кормчей[172], по моему мнению, не Теократии принадлежат. И собрал их в начале Кормчей не Никон, а его предшественники, ибо Никон только окончил, а не произвел издание Кормчей. Вот Вам небольшие возражения на начало Вашего чтения Кормчей, а что продолжать хотите, то хорошо.
На неправильный состав скитского патерика сержусь, если угодно, и я с Вами, но от чтения его не откажусь, если будет время. Тот, кто сделал сей алфавитный свод частных патериков, думал угодить нам с Вами удобностию прочитывания сказаний о том или другом отце; он думал, что мы будем искать в патерике руководства для нашей настоящей и будущей жизни, а не хронологии прошедшего времени, для нас чужого.
Ко мне в Лавру на праздник приехал преосвященный Иеротей. Он заботился о дальнейшем ходе своего дела, но я не знаю, что мы можем сделать особенного, не имея примера оттуда, где он был. Если бы в его книге была строчка от Высочайшего Двора, сие было бы полезно для хода его дела.
Цензурный комитет здешний представил в Синод мнение об описании Соловецкого монастыря, которое архимандрит хотел напечатать чрез светскую цензуру. Обратите на сие дело внимание, чтобы взять осторожность. Тут есть весьма неприличная статья о мощах Святителя Филиппа, которую, по счастью, светский цензор рассматривал не по-светски, но которую архимандрит очень не духовно назначил к печатанию. Тут есть и Святые, не признанные никем, кроме Соловецкого архимандрита, и видения, которые извольте посмотреть сами и покажите владыке[173] и князю Петру Сергеевичу[174], чтобы приняли труд унять архимандрита.
А мне довольно для сего дня.
Мир душе Вашей призываю.
Филарет, м[итрополит] Московский
3(7)[175]. 1834 г.
Примите, М[илостивый] Г[осударь] Андр[ей] Ник[олаевич] искреннюю благодарность за посещение меня двумя письмами.
Ответствую на первое прежде.
Слава Богу, что выбор епископа Варшавского[176] так удался. При всем том еще довольно трудно извлечь из сего распоряжения довольно пользы.
По рассмотрению о неодобряемых диаконах жаль, что архиереи немало ошибались, и, следовательно, потребовалось немало поправок. Поправки сии легко могут обратиться в пользу недостойных и дерзких, от которых хотели очистить службу. В действиях преосвященного Нижегородского и прежде замечена торопливость и произвольность; впрочем, и то надобно сказать, что в Нижегородской и Тамбовской епархиях много в духовенстве буйства и нет недостатка в крючкотворстве; посему архиереям естественно было крепко ухватиться за чрезвычайный случай, чтобы управиться с теми, для которых обыкновенные меры не были довольно сильны.
Что Вы прочитали Кормчую, то хорошо, и что Вам встретились при сем вопросы, сему так и надлежало быть. В таком виде имеем мы Кормчую, и, к сожалению, представить в лучшем виде не позволяют препятствия едва ли непреодолимые.
Что Ваше путешествие в половине сентября не состоялось, на то я не сердит по расчету, что Вы проехали бы через Москву, когда я был болен в Лавре, где пробыл я от 15 до 26 сентября.
Преосвященный Фаворский не довольно успевает. Лето и Макарьевская ярмарка делали Москву довольно пустою, а пожары - испуганною и погруженною в свою заботу. Несколько тысяч рублей собрал посланный архимандрит в Нижнем. У меня сделали сбор от церквей и духовенства, но еще не дошли руки счесть его.
Как жаль, что между тем Иерусалим постигнут новым бедствием землетрясения! Кто разуме ум Господень![177]
Перехожу ко второму письму.
В испрошенном мною оставлении в Москве на зиму не вижу ни печали, ни радости чьей-либо, но просто следствие нужды и стечения обстоятельств. Я просил позволения не ехать в Петербург, будучи в таком состоянии здоровья, что не уверен был, соберусь ли с силами доехать до Лавры для принятия Государя. И теперь нередко чувство немощи и болезненности приносит мне мысль: "Хорошо по крайней мере, что не ехать далеко". Дума Ваша приехать в Москву зимою да созреет и да исполнится. Милости просим.
В представлении о возвращении в Симонов иконы Святителя Николая также не вижу я того, что Вам видится, т.е. ни моего смирения, ни победы архимандрита, с которым я не думаю сражаться. Я открыл Св. Синоду действование неправильное и сомнительное, Св. Синод распорядился, как требовали справедливость и предосторожность. Потом неправильное действование удержано, подлога не открылось, я даю мнение прекратить предосторожность, в которой не настоит необходимой надобности. Если худо провозглашать вымышленное чудо, худо также не признавать и действительного исцеления. Сперва я заботился, чтобы не было первого худа, потом остерегаюсь, чтобы не было второго.
Я смотрю на дела, а не на архимандрита, если он думает найти в сем свою победу - пусть ее торжествует.
Если подлинно хотят дать прокуроров консисториям, пусть дадут без меня, дабы при рассуждении о сем не поставили меня защитником архиерейского самовластия, тогда как я защищал бы права иерархические по ходу дел и пользы подчиненного консисториям духовенства.
Сия глаголя, не досаждаю ли Вам, как сущему от обер-прокурорства? Простите, свет истинный да показует Вам лучшее.
Филарет, м[итрополит] Московский
4(11)[178]. 12 августа 1835 г.
М[илостивый] Г[осударь] Андр[ей] Ник[олаевич]!
Худые глаза мои и сквозь очки не все хорошо разбирали в двух письмах Ваших, особенно во втором, но душа моя хорошо, надеюсь, поняла Вашу. Но вот что не хорошо, так долго молчу и, чтобы возвращение Ваше не застало меня безответным, боюсь приближения онаго, тогда как желаю. Надобно скорей уничтожить причину бояться и дать себе свободу желать.
Слава Богу, что Вы утешены Лаврою. В известии о сем и для меня есть капли утешения, которого лишает меня мое странствование. Желаю, чтобы легко написалось, что пишете о Вашем небольшом путешествии, и чтобы то было на пользу читающим.
О развалинах архиерейского дома в Ростове я заботился еще тогда, когда назывался Ярославским. Но судьбе не угодно было, чтобы я видел оные, а угодно было скоро дать мне иные заботы. Но что делать с сими развалинами? Надобно ли употребить несколько сот тысяч рублей, чтобы поместить тут уездное училище?
О преосвященном Августине[179] многое и неудобосказуемое слово. Сильная воля не есть все, что нужно для полезного действования.
Относительно ректора академии Поликарпа[180] Вы обвиняете меня в послаблении, а другие почитают меня гонителем его. Укажите мне дорогу между сими крайностями - я тотчас пойду по ней, но и тут надобно прибавить: если позволят.
Неудивительно, что бедный преосвященный Мелетий[181], засланный в суровый климат, не выходил из кабинета. При других обстоятельствах он поступил бы, думаю, иначе.
Теперь уже не он в Иркутске; жаль, если и преосвященный Иннокентий[182] не будет довольно настоятелен по требованию места. Что по его характеру не невозможно. Надобно, чтобы местные архиереи были деятельны, прежде нежели могут быть полезны у них викарии.
Благодарю почтенного родителя Вашего за воспоминание обо мне. Найдут ли сии строки Вас у него, чтобы передать ему сию благодарность и то, что в минуты, которые лучше других, я вспоминаю его иногда и Вас пред Тем, пред которым воспоминание лучше всех других воспоминаний и для воспоминающего и для воспоминаемого.
Прикажете ли сказать что-нибудь и обо мне?
В начале прошедшего месяца был я в Сергиевской пустыне. Там здорово. Там видел я братца Вашего[183] и похвалился, что напишу Вам о нем известие, и видите, как тщеславно похвалился.
Больше сказать нечего. Исчезоша в суете дни[184].
Между тем от чтения и письма болят у меня глаза. Приезжайте, садитесь, говорите; кроме того что мне приятно будет слушать, глаза мои отдыхать будут.