У Троицы окрыленные. Воспоминания

Неуважение

"Какою мерою мерите, такою возмерится и вам" (Мф. 7, 2). В большой крестьянской хате жили старый дед, сын его с женой и семилетний внук. Сын так не любил старика-отца, не мог его сносить, что не позволял ему слезать с печи. Дед так и сидел на печи день и ночь. А сын подавал ему туда щи кислые в разбитом черепке и всегда укорял грубыми словами. На полу играет сынишка неблагодарного сына. "Что это у тебя, дитя мое?" — спрашивает мальчика отец. "Это, папа, черепок. Когда ты будешь старый, я тоже буду тебя кормить на печке из этого черепка". "Чти отца твоего и матерь твою..." — гласит пятая Заповедь Божия.

Беспечность

Чтобы изобразить Светлого Ангела, художник находит прекрасного отрока и с него рисует образ. Проходят многие годы. Художнику нужно стало нарисовать образ демона. Он идет в тюрьму, к уголовникам, и там находит преступника с подходящей внешностью. Он был ужасен с виду: темный, грубый, с жестоким лицом, злыми глазами. Но каково же было удивление художника, когда он узнал, что этот преступник есть тот самый бывший отрок, с которого много лет назад он писал Светлого Ангела! Умоляю тебя, милый друг и дитя, делай добрые дела, угождай Господу верой и любовью, изменяйся к лучшему! А вознерадишь, будешь беспечным — жизнь сделает свое: из Ангела сделает тебя демоном. Да не будет!

Непрощенный

Из года в год каждую полночь из угла полуразрушенного храма тихо выходила темная тень и плыла к алтарю. Остановленная незримой преградой у амвона, тень простирала руки вперед. При этом из ее груди, как бы из глубокой темной могилы, вырывались покаянный плач и рыдание: "Вскую мя отринул от лица Твоего, Свете Незаходимый, и покрыла мя есть чуждая тьма, окаянного..." Эта могильная песнь тихо плыла среди ночного мрака полуразрушенного храма и замирала в безлюдной ночной степи. Нарыдавшись у церковного амвона, тень опускала руки и, будто колеблемая ветром, обращалась назад и исчезала в стене. Молись, мое дитя, за своего батюшку, чтобы с ним не случилось такого несчастья.

Равнодушие

Маленькая птичка высоко парила в небесах и пела. Вдруг стало темнеть. Среди белого дня угасло солнце. Птичка камнем пошла вниз. Голгофа. Три креста. Лицо Распятого на среднем кресте бледно и измучено. Взор поднят к Небу. Из головы течет кровь. Увидев все это, птичка застонала. Ее пение сменилось как бы плачем. Она села на голову Страдальца, маленьким клювом вцепилась в большой шип терновника и стала вытаскивать его из раны. Вырвав из раны шип, она бросила его на землю. И так много раз. Затем, вырвав последний шип из головы Страдальца, маленькая птичка вскрикнула жалобным криком и взметнулась в небо. Выше, выше, выше неслась она. Ее птичий крик разрывал облака, пространство и самое небо... Люди поднимали головы и слышали жалобу к Богу маленькой птички за неправду и злобу людей. И улетела птичка на небо, на грешную землю больше не вернулась... И если эта маленькая птичка так сильно переживает Распятие невинного Спасителя, то как же мы с тобой, мой друг, проходим бесчувственно и с хладным сердцем мимо Голгофы — Распятия Христова?

***

Как маленькая светлая звездочка, пройдя свой путь по небосклону, уходит за горизонт, так жизнь матушки Людмилы, многолетняя и трудная, подходила к концу. Мать Людмила заболела. Маленькая, худенькая, слабенькая, она еще более похудела и ослабла. Она лежала в комнатке, расположенной в крепостной стене восточной стороны монастыря. В этой клетушке жили матушки-уборщицы, которые убирали храмы Лавры. Их было пять человек. Так как у матери Людмилы не было в миру ни родных, ни знакомых, то она умирала среди своих монастырских людей. Помню, зашли мы в эту комнатку вдвоем с братом. Матушка лежала на койке, покрытая худенькой мантией. Как былинка, скошенная острой косой, падает и сохнет, так она, еле живая, увядала ежеминутно. Глаза ее были закрыты, и бледное лицо казалось безжизненным. "Мать, матушка, ты что, или умирать собралась?" — спросили мы ее в один голос. Она очнулась, открыв глаза, посмотрела. "Или не узнаешь нас?" Лицо ее озарилось, она еле слышно прошептала: "Батюшка пришел",— и свои худенькие ручки хотела сложить под благословение. Но сил уже не хватило. А через час она угасла. Похоронили ее очень тихо. Народу было мало. Маленький гробик был очень легкий. Отпели, а потом и отвезли на кладбище. И сейчас ее могилка там, самая маленькая, самая низенькая. Летом на ней растут живые цветы. И зимой эта могилка не замирает.

Тихий ветерок поет здесь как-то по-особому нежно свою пустынную песню. Матушка Людмила жила всю жизнь по-духовному. Духовная жизнь была ее стихией, ее дыханием и радостью. Как и у каждого из нас теперь, ее духовная жизнь была нелегка: опасности, скорби, злострадания, слезы были ее постоянными спутниками. Бывало трудно, бывало нелегко, но она шла, окрыленная любовью к Спасителю и беззаветной преданностью Ему. Эта любовь все победила. "Тебе, Женише мой, люблю и Тебе ищущи страдальчествую... Яко да царствую в Тебе и умирая за Тя да и живу с Тобою..." Да, она живет теперь вместе со Христом в селениях Небесного Рая. Не может же навеки умереть и обратиться в ничто такая жертвенная и добродетельная жизнь! Счастливы те люди, которые живут духовной жизнью и не лишаются своей великой награды. Питая детскую любовь к пресвятому Сергию, они непременно удостоятся тихой благодатной кончины. Где бы ни застал их ангел смерти — далеко ли от святой обители или близко, или в самих стенах святой обители,— он принесет им тихую радостную весть о новой небесной жизни, где вечно царствует правда, мир, святость и любовь, где день никогда не умирает и тихая улыбка блаженной радости никогда не уходит с уст возлюбивших Господа и на земле свершивших духовный подвиг. Матушка Людмила была одной из счастливых тружениц, спасших свою душу под молитвенным покровом Преподобного Сергия.

И как счастливы все те, которых Господь в жизни призвал делать святые просфоры! Даже и теперь, когда священник берет в руки святую жертвенную просфору и вынимает из нее частицу, то непременно вспомнит просфорницу монахиню Людмилу.

Монахиня Серафима

"Наша семья состояла из девяти человек. Семеро детей, отец и мама. И вот нашу семью постигла беда. У троих девочек болели глаза. Когда средней нашей сестре Наташе было семь лет, у нее заболел сначала один глаз и в скором времени пропал совсем; через некоторое время заболел и другой. Уездный врач дал направление в город Яранск, к профессору. Транспорта тогда не было, и мама с Наташей отправились в больницу пешком за 60 километров. Профессор поглядел и сказал, что пропадет и другой глаз, дал мазь и велел дома мазать. Когда они вернулись домой и мама помазала, то Наташа всю ночь кричала от боли, а утром глаз ослеп. Восьми лет сестра стала совсем слепой. Наташа еще не знала мира. И вот так она прожила до семнадцати лет, а на восемнадцатом году заболела и слегла. Кроватей у нас не было, лежала на скамейке. Болела она около года. Месяца за три до своей кончины она совсем перестала спать и почти не ела, когда разве откусит хлеба — и все. Мама стала ее принуждать поесть. А Наташа говорит: "Мамочка, а я ведь сыта". "Чем же ты, дочка, сыта?" — спрашивает мама. "А меня ангелы кормят",— отвечает Наташа. Конечно, сначала мы не поверили, думали, что в бреду говорит, но потом поняли, что нет. За Наташей ходила я, маме было некогда: семья большая. Однажды я от нее отхожу, а она говорит мне: "Аннушка, когда ты отходишь, ангелы тебя благословляют". Осенью папа лен переделывал рядом с ней.

Изба была маленькая, так пыли было — полна изба, и сестра лежала вся в пыли. Но ни разу не слыхали, чтобы она, с тех пор как заболела, на что-либо роптала. Только когда мама скажет ей со слезами: "Ох, дочка, пока я жива, ты со мной, а когда я умру, то кому ты будешь нужна?" — она ответит ей: "Не плачь, мама, я, может, еще раньше тебя умру". Так и получилось. Мама ее спрашивает: "Дочка, чем же тебя ангелы кормят?" Она говорит: "Яблочком, раз откусишь и сыта". Мама снова: "Что, все одно яблочко носят?" — "Нет,— отвечает,— каждый день все свежие, целые". А то, бывало, мама с папой уедут рано утром в воскресенье на базар, мы одни дома останемся, и вот Наташа говорит: "Молитесь, начинается обедня... Вот поют "Иже Херувимы..." Поднимает ручки и поет... "Вот "Верую" поют, вот "Отче наш", вот "Достойную"... А церковь-то у нас за три километра. Поверьте, батюшка, ее никто не учил ни одной молитве. Маме было некогда. И вот в одну пятницу Наташа говорит маме: "Мама, завтра мою душеньку ангелы возьмут на сутки". А мама ее спрашивает: "Что, Наташенька, ты разве умрешь?" — "Нет, не умру. Они сказали, что завтра в 12 часов. Так ты ребят-то не унимай, пусть кричат и играются, я ведь все равно не услышу". И ровно в 12 часов уснула и спала до 12 часов следующего дня. Уснула она в субботу, а проснулась в воскресенье и все это время лежала, как мертвая, безо всяких признаков жизни.