Страница 88 из 157
Особенная организация пифагорейской школы представляет весьма важную, характеристичную черту пифагореизма.
Причина такой организации школы лежит в возвышенном понимании Пифагором своих отношений к своим слушателям. Обычные отношения учителя к своим ученикам не удовлетворяли Пифагора: он видел в них своих друзей, глубоко привязывался к ним и желал объединить их между собою прочными нравственными узами; а понятие о друге Пифагор имел самое идеальное. «Друг мой — другой я»,— говорил он,— «у друзей все общее». Отсюда естественно вытекала необходимость полного нравственного общения между друзьями и уничтожение частной собственности (οὗτοι τὰς οὐσίας κοινὰς ἔθεντο n. 20). Этими двумя чертами определяется и то, какую форму общежития должен был избрать Пифагор образцом для своей школы. Такою формою была семья (οἶκος) с ее крепкою нравственною и материальною связью. Действительно, пифагорейская община и называлась ὁμακοίον.
Вполне понятно, что Пифагор должен был с большою осторожностью выбирать своих учеников-друзей. Для этого он предварительно изучал черты лица приходящего, наблюдал его в движении и покое и, сделав отсюда заключение о нравственных качествах приходящего, или принимал или отсылал его. Из качеств, требующихся от приходящего, у Порфирия упоминается только одно — способность к строгому молчанию; «ласточек», то есть людей болтливых и невоздержных на язык, Пифагор не велел принимать в свои домы.— Конечно, тесному объединению пифагорейской школы должно было много содействовать то обстоятельство, что в ὁμακοίον принимали целые семейства, мужей, жен и детей (n. 20), так что, вступая в ὁμακοίον, пифагореец не разрывал своих естественных связей, не оставлял за пределами общины дорогих ему лиц, которые могли заставлять его с сожалением вспоминать об оставленном им мире.
Пифагорейцы делились по объему курса изучаемых ими наук на два класса,— на акусматиков, выслушивавших только общие основания наук (μόνας κεφαλαιώδεις ὑποθήκας τῶν γραμμάτων), и математиков, проходивших точно разработанный курс наук (τὸν περιττότερον καὶ πρὸς ἀκρίβειαν διαπεπονημένον τῆς ἐπιστήμης λόγον). Законы и правила Пифагора обнимали все стороны жизни пифагорейцев (ἐκτος τούτων (νόμων) πράττειν μηδὲν), и они повиновались им как божественным повелениям.
Учреждение школы оказалось самым прочным и, можно думать, благотворным делом Пифагора. Пережив эпоху своего политического могущества и философского процветания,— в то время, когда философия Пифагора самим пифагорейцам представлялась в виде немногих искр, темных и едва уловимых,—
Взаимная верность Дамона и Финтия выдержала самое жестокое испытание со стороны Дионисия, но напрасно и просил их тиран принять его третьим в их дружеский союз; пифагорейцы и здесь оказались непреклонными.
Пифагор был высок по своим личным достоинствам и по своим историческим заслугам.
От начала до конца своей жизни Пифагор остается светлою личностью и привлекает к себе симпатии во всех своих житейских положениях, является ли он как философ в истинном, высоком смысле этого слова, с неутомимым рвением ищущий мудрости в самой ее колыбели — на востоке,— или как политический деятель — борец за свободу и лучшие законы,— или как частный человек с аскетическими склонностями, с кроткою, любящею душою,— является ли он как великий чудотворец, не имеющий себе равного, употребляющий свой чудный дар чаще всего на пользу человека; наконец, когда его гонят, преследуют, он по-прежнему остается симпатичным, высоким уже вследствие той глубокой, самоотверженной любви, какую он успел возбудить в учениках своих.
Заслуга Пифагора как политического деятеля состоит в том, что своею деятельностью он надолго предотвратил всякие гражданские раздоры,— как философа — в том, что он указал на математическую правильность всего, совершающегося в природе, а еще более в том, что он первый принес в Грецию учение о бессмертии души и предложил нравственное учение, которое, быв осуществлено на деле, выдвинуло целое общество лиц, правда не расположенных к открытой общественной жизни, но, во всяком случае, ни для кого не опасных, нравственно чистых (сравнительно) и строго честных.
Можно ли доказать из самых евангелий от Марка и от Луки справедливость того древнего предания, что первое есть сокращение проповеди ап. Петра, а второе — проповеди ап. Павла?{1016}
Древние церковные писатели высказались с полною ясностию по вопросу об отношении евангелия от Марка к проповеди ап. Петра и евангелия от Луки к проповеди ап. Павла.
Еще св. Папий иерапольский (жил ок. 118 г. по Р. Хр.), повторяя и развивая мысль Иоанна пресвитера (т. е., может быть, самого ап. Иоанна,— как полагает Гэрике, Введение в Новозаветные книги. М., 1869, I, стр. 130—131), утверждал, что Марк точно[1017]) и, сколько возможно, полно[1018]) записал все, что помнил из проповеди ап. Петра о словах и делах Христовых. Того же в сущности взгляда держатся св. Ириней[1019]), Климент александрийский[1020]), Тертуллиан[1021]), Ориген[1022]), Евсевий[1023]) и бл. Иероним[1024]): не вполне согласные между собою в подробностях[1025]), они единогласно признают евангелие от Марка записью проповеди ап. Петра и никакого другого источника для означенного евангелия не указывают. Из всех этих церковных писателей св. Ириней был самым осторожным и точным выразителем древнего предания, а Тертуллиан самым кратким и решительным [1026]). Пользуясь их словами, сущность древнего предания касательно евангелия от Марка можно формулировать таким образом:
Евангелие от Марка есть запись проповеди ап. Петра, есть в известном смысле Петрово евангелие.
Мысль о зависимости евангелия от Луки от проповеди ап. Павла высказывается в первый раз св. Иринеем. В 1-й гл. III кн. «Против ересей» св. Ириней говорит, что Лука изложил в книге проповеданное ап. Павлом евангелие; но в 14 гл. той же книги сам св. Ириней говорит, что «Лука предал нам, что узнал от апостолов, как он и сам свидетельствует, говоря: как предали нам бывшие самого начала очевидцами и служителями Слова». Эта мысль о зависимости евангелия Луки от проповеди ап. Павла с этим необходимым, на свидетельстве самого евангелиста основанном ее ограничением принимается и другими авторитетными церковными писателями (Тертуллианом[1027]), Евсевием [1028]) и Иеронимом[1029])), несогласное с нею мнение[1030]), будто источником евангелия от Луки была единственно проповедь ап. Павла, только упоминается этими писателями, но не разделяется.
Впрочем, указывая на предание апостолов, «бывших с самого начала очевидцами Слова», как на один из источников для евангелия от Луки, древние церковные писатели ни одного из апостолов — очевидцев не ставят в особенную связь с евангелием от Луки, ни одного не называют по имени[1031]); а это обстоятельство дает возможность предполагать, что, по смыслу древнего предания, евангелие от Луки в своей основной стихии есть запись проповеди ап. Павла, есть большею частью евангелие Павлово.
Можно ли и насколько возможно на основании данных самих евангелий от Марка и от Луки доказать справедливость древнего предания о них? Вопрос этот может быть формулирован двояко:
1. Имеем ли мы веские данные для того, чтобы, отрешившись от влияния высокого авторитета свидетелей древнего предания, признать это последнее состоятельным?
Другими словами —
а. Таковы ли внутренние признаки наших 2-го и 3-го канонических евангелий, что, даже не зная ничего о древнем предании, ни даже о том, что писателем 2-го евангелия был истолкователь ап. Петра, а 3-го — спутник ап. Павла, мы все-таки пришли бы к заключению, что 2-е евангелие есть евангелие Петрово, а 3-е — Павлово (большей частью, по крайней мере)?
б. Таковы ли их внутренние признаки, что мы должны бы были придти к подобному заключению по крайней мере тогда, когда нам сделалось бы известным, что между нашими 4-мя каноническими евангелиями есть одно (но неизвестно, которое) евангелие Петрово и другое, большей частью Павлово?
2. Имеем ли мы достаточно веские данные для того чтобы признать предание несостоятельным? Таковы ли внутренние признаки евангелий от Марка и от Луки, что исключают всякую возможность признать первое евангелием Петровым, а второе в некоторой части Павловым?
Положительный ответ на первый (1а) вопрос, очевидно, будет самым сильным,— отрицательный ответ на последний (2) вопрос слабым доказательством состоятельности древнего предания.
Само собою очевидно, что судить о том, есть ли в числе наших канонических евангелий Петрово и Павлово, можно не иначе, как составив предварительно на основании слов и писаний ап. Петра и Павла представление об евангелии того и другого апостола, о его характере и содержании. Характер, как сумма типических особенностей,— характер евангелия того и другого апостола определяется двумя не подлежащими сомнению чертами различия между ап. Петром и ап. Павлом: а) первый был апостолом обрезания (Гал. 2, 7), хотя и избранный Богом от дней первых, чтобы из его уст язычники услышали слово евангелия (Деян. 15, 7), ап. Павел — апостол необрезания (Гал. 2, 7); б) ап. Петр был одним из очевидцев Слова (2 П. 1,16), ап. Павел не был последователем Господа во время земной жизни Его.