Страница 24 из 38
-Ты как хочешь, сын, - сказала мать и села напротив меня. - Но как ты стал летать на этих самолетах, батя мне никакой жизни не дает. Ему всякие худые сны снятся, бредит, вскакивает, мне спать не дает, так что я ему даже говорю: Отец! Это нехорошо! А вот в прошлый раз ты улетел, батечка всю ночь не спал, собака-то, Дунай, так выла, всю ночь в голос голосила. Он даже встал, оделся, пошел ее отвязал, так она все воет, от дому не отходит.
- Пристрелить ее надо. - Приподнял батечка голову с подушки.
- Делать вам нечего, братцы, ну, что вы, право...
- Нет, сын, - продолжала мать, - ты как хочешь, а вот доснимешь это кино свое и хватит, сиди-ка ты дома... Ходи в свой театр... Так будет спокойнее.
- Ну, не придумывайте.
Мать встала и пошла собирать меня в дорогу.
- На вот, рубашку переодень чистую, а то твоя уже с грязи ломится, носки... Майку тебе дать?
- Не надо, не люблю я их... И вообще не знаю, для чего их делают...
Потом она пошла на кухню.
- Я вот тебе купила сыру двести грамм, яблок...
- А зачем сыру-то?
- Ну, ты же ведь мяса не ешь... А на одной траве скоро и ног не потянешь.
- Да не люблю я этот сыр...
- А что ты вообще-то любишь? - Спросил батечка. - Ту хряпу, которую ты ешь, у нас до войны свиньям давали...
- Ты, сын, не сердись... - Заволновалась мать. - Отец правду говорит. Да и действительно, откуда ты взял эту моду - мясо не есть? Любого спроси: может ли человек жить без мяса? Все тебе скажут: нет! Вот жила у нас на даче врачиха, я ей говорила, что ты мясо не ешь, так она так удивилась и сказала, что ты себя загубишь.
- Да пускай губит! - Опять выскочил батечка. - Ему что? Ему наплевать, что родители о нем беспокоятся, что ночей по нем не спят, думают, как бы так сделать, чтобы сыночку получше жилось, чтобы у него старость была обеспечена! чтобы он без куска хлеба не остался.
- А я, что? Прошу вас об этом? - Не выдержал я. - Что я, без рук и без ног? Я - здоровый мужчина, я работаю и могу прокормить себя сам. Вы лучше на себя обратите внимание. Как вы живете? В театры не ходите, в музеи тоже, не говорю уж о церкви. Ничто вас не интересует, даже не знаете, для чего человек живет, завязли в этой деревне... В конце концов, мне тоже надоело терпеть. Мне, может, тоже не нравится, что к вам почти каждый день ползают соседи-алкоголики. Чему они вас учат? Водку жрать? Да на какого Якова я мотаюсь по городам разным, занимаюсь каким-то там искусством, когда мои собственные родители даже в кинотеатр не могут выползти и посмотреть кино, в котором их сын играет? Хотя мне, между прочим, ровным счетом наплевать на этот киношный балаган!.. И никуда я сегодня не поеду!
Я вылетел из комнаты, хлопнув дверью так, что дом задрожал, поднялся к себе наверх и стал собирать пожитки, чтобы уехать навсегда!
Все! Хватит! Пора начинать новую жизнь! Это даже прекрасно! Я даже рад, что так все обернулось. А то бы я вовек не уехал к себе в комнату! От театра мне выдали в Ленинграде комнату, в которой я уже успел прописаться.
Я стал снимать с полок книги. Их оказалось слишком много - за один раз все не увезти. Принялся отбирать более необходимые.
Билет-то на самолет куплен... Пятнадцать рублей все-таки деньги... И потом, я киношников-то не предупредил... Ну, а если у меня какая трагедия? А если бы я умер? Что бы они тогда стали делать? А я действительно для прежней жизни умер... Теперь никто не будет меня грызть, что я мясо не ем! Спокойно буду поститься, перейду на чистое сыроедство. Красота! Один! Сам себе хозяин!
Я снял с кровати простынь и пододеяльник.
Надо им написать, чтобы знали...
Сел, взял бумагу, пишу: Мама и папа! Жить далее в такой обстановке я не в силах. Уезжаю в другой город. Потом напишу вам письмо. Прощайте. И расписался.
Записку оставил на столе.
Полез снимать со стены барельеф Антокольского Поцелуй Иуды, нечаянно задел на столе стакан с водой. Вода пролилась, крупные капли упали на прощальную записку. Мать подумает, что я плакал над этим письмом. А я и вытирать не буду.
Стал укладывать свое имение в простынь, посмотрел на часы: ровно девять часов вечера.
И вот, когда уже было девять часов пять минут - это уже был предел. За пятнадцать минут я мог добежать до поезда, он уходил в девять часов двадцать минут. Я услышал, как мать поднимается ко мне. Она постучала в дверь:
- Так ты поедешь в Минск?
- Нет, мама! - сказал я холодным голосом.
- Ну, как хочешь... - Она ушла.
Я слушал, как она закрыла свою дверь на крючок. И помню я это чувство с детства, когда что-то делаешь назло кому-то, делаешь не с радостью, а с болью щемящей, с обидой и жалостью к себе; как-то солено и мокро на душе, и ты торопишься это делать, ты не даешь рассудку проанализировать твое положение. Только бы не думать! Только бы не думать! Потому что знаешь, что если подумаешь, то придется делать не то, чего хочет твоя горячка.
За час я собрал пожитки и вышел тихонько на вокзал - взять такси. У меня были деньги, заработанные на Белфильме, рублей около семидесяти. По дороге мое твердое и упорное состояние прорвала одна мысль: Неужели наступит время, когда я буду сожалеть о своем поступке, неужели наступит такое состояние, когда мне жалко будет этих людей, неужели будет такое, что я вернусь к ним обратно? И что-то во мне говорило: Будет и очень скоро.
Нет! Нет! И нет! Всё, что угодно, только не это! Я буду посылать им все деньги, я буду приезжать и стоять под их окнами, смотреть, как они себя ведут, но только сейчас я уеду обязательно. Иначе я себя возненавижу, или сойду с ума!
Я подходил к стоянке такси. А может быть машины нет?
Но они были - целых две. Когда страсть очень сильна, обстоятельства ей подчиняются - Подумал я.
Шофер согласился взять вещи.
- Пятнадцать рублей.
- Согласен.
Прекрасно! И обратно надо будет отдавать пятнадцать рублей. Итого тридцать. Никогда моя заначка не шла на что-нибудь путевое. - Подумал я и сказал вслух:
- Когда дух владеющего взыдет на тя, места своего не оставляй.
Откуда я знаю эту фразу? Где я ее вычитал, ума не приложу.
Она сверлила мой мозг, когда я на цыпочках выносил добро из дома и когда запихивал узлы в машину.
Нет! Надо кончать! Сейчас самое время. А в здравом уме я никогда от них не уеду. Надо спасать! Спасать себя и их.
Я уехал.
Где-то уже на полдороги до города, когда горячка несколько спала, стали приходить помыслы тоскливые, печальные, соглашательские: А ведь они, в сущности, не плохие люди. Даже очень хорошие. И именно поэтому я должен что-то предпринять. Потребовать от них, чтобы не общались с Копыловым? Чтобы в свободное время посещали музеи, читали книги? А-а! Какой анекдот - будут они тебе книги читать! Вон, батя целый год читает один томик Чехова, замусолил до черноты. А как ты запретишь; чтобы они с соседями не общались - в концлагерь их сажать, что ли? Да и потом они видят в этом своем мраке прелесть жизни. И ты никакими запретами их не свернешь их с этой их позиции! Нет, тут нужно радикально что-то менять. Тут нужен сильный удар. А так ни я не живу, ни они. Поди, в такой дом жену введи какую ни будь воспитанную?.. А детей как тут воспитывать? Они ведь идиотами вырастут, их просто заедят!
Приехали в город. Вылезая из машины, вспомнил, что ключи от квартиры не взял.
Только бы соседи не легли спать, а то уже довольно поздно... Хорошо, что моя комната все еще без замка. Потом я закажу новые ключи.
Шофер помог мне поднять вещи на шестой этаж. Хорошие есть люди! Позвонил - открыли. Перенес вещи к себе. Расплатился с шофером.
Сел на кровать... Не хотелось распаковывать узлы.
За фанерной стенкой надрывался телевизор. У меня под ногами скрипел и прогибался пол - это соседские дети бегали у себя в комнате, заглядывали ко мне, просовывая запачканные мордочки в дверь, открывавшуюся от малейшего прикосновения, убегали с веселым ужасом.
Да. Затворничества тут не жди! - Подумал я. - Пойду к Мишке, чаю попью. На окне лежал запасной ключ от двери в квартиру, я положил его в карман, закрыл дверь своей комнаты на крючок, ушел. Зашел в телеграф, отправил телеграмму в Минск: Все изменилось, прилететь не могу.
Михаилу я ничего не сказал про свой побег, но, вероятно, по моему лицу он догадался обо всем.
Посидел у него, попил чаю.
- Брось ты, оставайся у нас, переночуешь, а уж завтра видно будет. - Уговаривал он меня, провожая в дверях.
- Нет, брат, не растрачивайся. Теперь я строгий, волевой, теперь я... Уж если начинать, то сейчас. Прощай.