Страница 27 из 38
- Закрыл, мама.
- Ну и хорошо. Отдыхай. А я сейчас спать буду... Повернулась лицом к стене.
- Спи, мама.
- Я уже сплю.
Я пошел прибирать на столе. Через некоторое время слышу:
- Сын!
- Да, мама.
- Кто у нас сейчас был?
- Никого...
- Как так никого? Тут только что люди какие-то были?
- Да что ты, мама, никаких людей!
- Так это что? Приснилось мне?.. Много было людей пьяных и все они галдели и смеялись так: Хи-хи-хи! Так противно... У кровати моей стояли... Вроде, Зинка там была... и всё: Хи-хи-хи!.. Копылов... Чумаков... Вместо окна почему-то дверь Я так устала от них! Господи, - думаю, - куда бы деться? А гляжу, ты входишь в комнату, и всех их как схватило лихорадкой, заклубились как-то, закружились и колесом так и вылетели из комнаты! Во! Это значит, только вы вошел их, как ветром, сдуло!.. Надо же? Тебя испугались! Знаешь?.. Каким-то клубком, вихрем смело их! Я говорю: Сын!
День рождения.
Сегодня мой день рождения. Я дома. Пока мать готовила стол, мы с отцом съездили на машине за вереском - бочки парить, заехали в магазин, купили торт и шампанское. Гостей никаких не было. Трое посидели за столом.
- Поскольку сегодня мой день, - сказал я после чая с тортом, - давайте я вам почитаю.
Они безропотно согласились. Я стал читать Евангелие. В паузе батечка сказал:
- Сыночек! Уж коли ты так в это дело вразился, уж ладно, что с тобой сделаешь, но только об одном я тебя прошу. На работе у себя никому не говори, верь себе тихонечко, но только, чтобы люди не знали... Ты ведь знаешь, какой народ...
При этих словах, а отец уже не первый раз их произносит, одно определенное чувство посещает меня, чувство горечи и обиды. До сих пор не научился я беседовать с родителями о вере в Бога спокойно, сразу же ударяюсь в какую-то горячку, в скандал, при этом, рассудок мой тупеет, не нахожу в памяти никаких доказательств за веру, и заканчиваю беседу какой-нибудь словесной пакостью. Сегодня величайшими усилиями воли я превозмог себя и сделал невероятно мудрый ход. Я сказал:
- Вы сейчас соберетесь, пока я завожу машину, и мы едем все в Эрмитаж.
Как ни странно они согласились. Поехали. Я сам давно не был в Эрмитаже. Родители, разумеется, впервые вступили на порог дворца-музея.
- Да! Вот это лестница! сразу после гардероба начала мать свою оценку архитектурной жемчужины Ленинграда. - Только царям по ней и ходить.
- Помолчи ты, бабка. Одернул ее сурово отец. Не показывай свою серость.
Мать замолчала, но восторг не сходил с ее лица. Красота действенная сила! Радовался я, что как-то сдвигается дело просвещения тьмы и сени смертной. Вел я их по залам и анфиладам Эрмитажа особо ни где не задерживаясь, вел неспешно, но упорно продвигаясь все дальше и дальше в глубины дворца. Просто пусть хоть познакомятся с общим видом дворца, понюхают дух его царственного великолепия. Но вот мать поинтересовалась:
- А туалеты здесь есть?
- Конечно есть. Только это надо, наверно, обратно к гардеробу спускаться.
- Ничего Я потерплю.
А еще через некоторое время отец спросил:
- А ты нас не заведешь, так что мы отсюда не выберемся?
- Устали? Увидел я, что они просто идут за мною и смотрят мне в спину.
- Нет. Но я думаю на первый раз достаточно насмотрелись. И мать в туалет хочет.
И вот мы уже едем обратно с экскурсии домой.
- Вы чего такие кислые, ребята? Весело спросил я. Уж больно хотелось знать их впечатление.
- Да нет, ничего, очень интересно было. Отец подал голос с заднего сидения.
- Нет, мужики - Мать сидела рядом со мною. Зря ты, сын, нас к этим царям сводил. Я все думала, что мы живем хорошо, как люди, все есть: дом, мебель, ковры на стенках, машина, а теперь я поняла, что мы нищие, голь перекатная Нет, лучше бы я всего этого не видела все настроение испортила.
Видимо, отец решил поправить настроение матери:
- Нет, вы как ни говорите, а я свое дело сделаю: куплю Волгу.
- Зачем эту громоздину? Не одобрила мать.
- Зато сядешь, как барин
- Ты бы лучше, батя, подумал, с чем на тот свет отправляться... вырвалось у меня.
- 0-о-а! - Батечка даже подскочил в кресле. - Чтоб тебя! Я знаю, что ты хочешь со мной сделать! Я знаю, чем ты занимаешься! Тьфу! Гадость!.. Он меня в могилу! Да я никогда!
- Как никогда?.. Когда-нибудь наверняка...
- Пусть! Но не сейчас! Я еще двадцать лет буду жить! Я еще здоров!
- Ну, а на двадцать первый все равно ведь надо будет...
- Ну, и плювать! Тогда пусть! Тогда сгнию, а плювать! Зато я всю жизнь работал! А ты что сделал? Работать не хочешь, спишь, сколько влезет, заботиться ни о ком не хочешь. Утром по два часа лбы бьешь у себя наверху, всю жизнь вертишься! То он фотографией занимался, то ёгой, теперь Богом занялся, а потом чем займешься? Что ты сделал за свою жизнь?
- Та-а-ак! Я похолодел. - Ты уже довольно часто стал говорить эти слова.
И тут посетило меня то знакомое мне чувство, которое старики-романисты обозначали: кровь закипела у него в жилах. Будто оплевали самое дорогое в моей жизни, будто нанесли такую незаслуженную рану, что даже небо покривилось от несправедливости. Тут же я решил: Все! Теперь уж точно ухожу жить к себе в комнату!
- Запомни, батя, я не сяду больше на эту машину никогда!
- И плювать! Я найду шофера... Я продам ее. Деньги мне пригодятся!
Больше я не проронил ни слова, нажал на акселератор и полетели мы со скоростью сто тридцать километров в час. Родители тоже молчали. Только иногда мама шептала батечке:
- Он хочет нас разбить.
Слава Богу, доехали живыми. Поднялся к себе наверх. Поглядел на вещи, которые предстояло складывать и тащить на вокзал. Вспомнил свои обеты от родителей не уезжать. Зажег лампадки и на коленках с Иисусовой молитвой утешился, что даже очень здорово страдать от ближних...
Мать позвала пить чай. Поговорил с ними спокойно, мирно.
Батечка дал согласие каждый день по часу проводить занятие по изучению религиозного вопроса...
*
А вот и первое занятие.
Мать убрала посуду, вытерла скатерть, я принес книги, отец устроился на диване, мать со мною у стола. Отец уснул через несколько минуты после начала. Я смотрел, как он клевал головой в борьбе с Морфеем, и грустно мне было.
- Ба-ать! - Мать тронула его за рукав. Он встрепенулся:
- Я слушаю. - И уставился мне в лоб.
Я стал продолжать дальше. Читаю и чувствую знакомую мне по театру, атмосферу зала, когда он не приемлет актера на сцене. Тогда актер, при всем своем мастерстве, бьется, как рыба на песке. В такие минуты хочется либо реветь от бессилия, либо плюнуть на бездарную толпу и бежать от нее подальше.
- Может, не читать? - спрашиваю.
- Читай, читай.
Читаю дальше.
- Сын! - Прервал меня отец. - Отдохни. Ну, вот ты нам читаешь. Ну, а что ты от нас хочешь? Чтоб мы в церкву ходили?.. Ведь мы и так в Бога веруем, только мы про себя...
- Как про себя?
- Ну, мы знаем, что что-то есть...
- Вот я в сны верю! - Вступила мама. - Батя! Помнишь, ты в погребе взорвался? Так я сон видела, что ты лежишь весь желтый, мертвый, а баба мне говорит: Помяни его. И если бы я тебя помянула, то все - убило бы тебя в погребе! А как мне сон приснился про папу? Вижу поезд идет быстро так. И вдруг кто-то из поезда вывалился и под откос катится... Все кричат: Коля! Коля разбился! А я думаю: Не-ет, это не Коля, а папа. Это во сне, значит, думаю. Днем прихожу из магазина, а Даша плачет. Читай, - говорит, - телеграмму: папа умер! А я говорю: А я знаю, что он умер. Она так удивилась: Как, - говорит, - знаешь? А я сон, - говорю, - видела, что папа под откос упал. Так что ты, батечка, не прав. Что-то есть, чего мы не знаем.
- Так и я говорю, что что-то есть.
- Так если что-то есть, почему этим не заняться всерьез? - загорячился я от радости, что дело двинулось.
- Сын, - стал успокаивать меня батечка, - мы ведь уже старые, куда нам заниматься...
- Но когда-то надо, отец! Я понимаю, что вас запугали, застращали. Вы свидетели страшного гонения на Церковь, страх у вас в крови Понимаю, что без веры даже удобно устраивать эту земную, животную жизнь. А теперь-то у вас есть все: дом построен, машина куплена, дети в люди выведены...
- Ну, вот ты и занимайся... Соглашался со мною отец. - Только людям об этом не говори, а то, знаешь, как сейчас относятся к верующим... Ведь их все презирают.