Страница 5 из 38
Но кто может сказать достоверно, что те двое, вышедшие из церкви были бесы, что старикашка глухой в палате №
Мотовилов двадцать лет промучался с бесом вошедшем в него, и никак не мог от него избавиться. Даже ученики Христовы, апостолы, не могли освободить юношу от вошедшего в него с детства беса. А почему? Вспомните, что сказал им Христос. Сей род изгоняется только молитвою и постом (Мф. 17.21). Не поэтому ли чтение жития преподобной Марии Египетской совершает Церковь в сугубо молитвенные дни Великого поста?
Почему преподобная Мария их не увидела? Может быть именно потому, что она сразу же ушла в мир молитвы и поста. Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит (Пс. 50). Бог к человеку кающемуся не пускает бесов подходить. А Юрию, к сожалению, не в чем было каяться. Он решил, что достаточно было его договоренности с Богом, той предоперационной в больнице. И для него никак не вписывалось присутствие Бога во всех этих бесовских действиях, овладевших и его супругой, и докторами, и, похоже, уже всем окружавшим его миром, что и требовалось диаволу для скорейшего пожирания своей жертвы.
Есть тут еще одна тонкость. Ведь нападение на Юрия началось, стоило лишь ему серьезно начать петь в церковном хоре. До вхождения в Церковь его мысли об опасности связаны были лишь с людьми. Мысли были здравые, исходившие от действительного положения обманутого мужа. И проблема спокойно решалась простым разводом. А здесь, как молнией резануло, вихрем закрутило, завертело и унесло в могилу. Страшно! Отчего такое скоропалительное нападение. Похоже если бы не канализационный люк, о который Юрий ударился лицом, то так бы они его в канализации и утопили. Отчего им так уж не понравилось его пение в церкви?
Вопрос здесь более чем серьезный что же такое есть Церковь, если она является причиной ломки человеческих жизней, потрясений, взрывов и прочих трагических превратностей судьбы? Или это все сказки служителей культа, и как однажды догадался бывший до того верующий в Бога человек, все это опиум для народа?
Как я входил в Церковь
Церковь дом Отца Моего, - говорит Сын Божий, и выгоняет из Иерусалимского храма торговцев и менял. Он же говорит Истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине. Ибо таких поклонников Отец ищет Себе.
Один из последних властителей России грозился за время своего правления уничтожить все церкви. Но Господь, как мы видим, не позволил совершиться замыслу этого безумца. Руководящая партия большевиков-коммунистов уничтожала церкви и церковнослужителей с таким усердием, будто в этом заключался весь смысл существования Российской державы. В 1937 году, в самый пик, в самый кровавый год нововелико-мученичества Церкви в России, Господь благоволил поселить меня в этой многострадальной стране.
Я просил у матери рассказать о первых днях моей жизни. Она ничего не вспомнила, сказала только, что родила меня в двенадцать часов дня, в родильном доме, что на 15-ой линии на Васильевском острове. Был август. Хороший солнечный день.
Младенец я был довольно красивый - белые вьющиеся волосы до плеч, черные брови, карие глаза. По словам матери, прохожие, завидев меня, восклицали от умиления: Мальчик, вымой глазки! Меня так любили жильцы нашей большой коммунальной квартиры, что написали расписание, по которому я каждый день проживал в очередной семье. Родителям доставался только в субботы и воскресенья. Меня и крестили не родители, а соседки: кока Вера, тетя Паша.
Что Господь хотел этим мне сообщить? Может быть, это слово к моим нынешним постоянным гастролям, проживаниям в гостиницах, в чужих семьях? Во всяком случае, условия моей жизни в некоторой степени определены этим началом - живу среди опекающих меня людей, переходя от одних к другим, как бы из рук в руки.
Мать впервые посетила со мною церковь когда мне было года три. Затем рассказывала, что удивлена была моим поведением, потому что вел я себя в церкви, таким хозяином, будто в ней от рождения дневал и ночевал.
Когда родственники собирались вместе на праздники, любили нам, своим детям, задавать этот извечный вопрос: Кем ты будешь, когда вырастишь? Я отвечал: Буду открывать и закрывать ворота. Все весело смеялись, разумея ворота какого-нибудь обычного учреждения. Вспомнил я об этом совсем недавно, когда уже будучи в сане диакона, открывал и закрывал в алтаре Царские врата.
1947 год. Мне десять лет. Позади война, блокада. Родители живут в Терриоках, теперешнем Зеленогорске, я - в Ленинграде. Живу один, в качестве хранителя жилой площади от посягательства на нее соседей по квартире. Хожу в школу в третий класс. На уроках сижу абсолютно не понимая педагогов, от положения сиротства, и постоянного недоедания в голове туман, на сердце тоска. Мать навещает меня раз в неделю, варит кастрюлю супа, который скисает на четвертый день, если не успеваю съесть. В остальные дни на вольных хлебах, подкармливаюсь во дворе из бочек и лотков отходами соседнего с нашим домом продуктового магазина, да в семьях мальчишек одноклассников. У меня два старших брата. Алексей офицер, служит где-то под Ленинградом. Другой брат Роман, искалеченный фашистами во время бомбежки, и проживающий теперь по больницам и диспансерам. В одно из моих посещений он знакомит меня со взрослым парнем Альбертом.
Альберт баптист. Помню, как он вез меня на собрание своих братьев. Ехали мы на трамвае долго, до кольца, затем шли куда-то в темноту за все границы Ленинграда. Большое помещение типа сарая. Рядами скамейки. На сцене трибуна. Мужчина громко, по микрофону, говорил проповедь. За его спиной, на стене - картина в рамке, пейзаж золотисто-розоватого цвета. Все пели гимны. Под конец по рядам был пущен мешок, куда все опускали деньги. Когда мы вышли наружу, Альберт представил меня двум взрослым парням. Один из них был матрос. Осталось приятное воспоминание - они отнеслись ко мне радушно и как к ровне. Приглушенно поговорили, как заговорщики Прощались обещая скоро встретиться. Счастливый, я ехал в тамбуре трамвая и ел большой кусок батона, дар Альберта. На следующий день я уже перебирал клавиши нашего, расстроенного пианино - сочинял музыку на оставленные мне Альбертом гимны о любимом Иисусе.
Не пришлось нам с Альбертом снова посетить собрание баптистов - Альберт заболел и помещен был в псих-диспансер, где вскоре и скончался - узнал я от брата Романа. Вскоре само собою закончилось и мое фортепианное служение Иисусу. Родители перевезли меня на жительство к себе в Терриоки, где и определили в школу, все в тот же третий класс, поскольку оценки в табеле успеваемости выглядели сугубо неудовлетворительными.
Не помню, чтобы в течение последующих четырнадцати лет во мне пробуждалось что либо похожее на веру в Бога. Шестидесятые годы. Будучи студентом Театрального института, жадно изучая Хатку-Йогу, по книге Сельвараджана Иисудиана и Элизабет Хейч, в надежде, как они щедро обещали, стать здоровым и сильным, я нетерпеливо пропускал куски текста, где что-то было написано про Бога.
Не являлись мне ангелы, не потрясали меня до глубин души какие-то аномальные явления, не было ничего такого в моей жизни, после чего я, вдруг, весь изменился и стал глубоко верующим. Не ходил и не искал я учителей и мудрых тайновидцев. Промысел Божий посылал мне ангелов в лице друзей и под видом людей незнакомых, и небо открывал мне в тех книгах, что вдруг посыпались на меня, как манна небесная. Начиная с той Хатки-Йоги, которую я переснял и сделал себе экземпляр фото-книги, наверное все, что было в Ленинграде эзотерического, мистического и богословского было прочтено, изучено и законспектировано или просто зафотографировано. Не оставлена без внимания была и атеистическая литература в ней находились ценные цитаты, на кои авторы обрушивали свои научные разоблачения. Я был не один в этого рода деятельности. Нас была целая компания. Добывали мы литературу всевозможными путями рылись ни только в магазинах старой книги, перекопаны были все известные нам пункты макулатуры, умаслены знакомые боговерующие бабушки; один товарищ устроился работать в музей Научного атеизма, что размещался в Казанском соборе на Невском проспекте, и умудрился из закрытой музейной библиотеки обеспечить нас чуть ли ни всеми православными святителями и учителями.