Страница 3 из 35
Вдруг он немного привстал с койки, захлопал в ладоши, и, вытянув шею вперед, а голову назад, во всё горло закричал:
- Ку-ка-ре-ку-у-у-у-у!
За дверью послышались быстро приближающиеся шаги, затем сильный стук в двери и грозный окрик вахтера:
- Что там такое? Смотрите мне, а то переведу в карцер!
- Без тебя, орел, знаем! - возбужденно сверкая красными глазами, ответил в дверь Панаиди и снова присел возле меня.
Еще с большим любопытством я стал его рассматривать. Он, очевидно, заметил на моем лице выражение некоторого сомнения относительно его нормального состояния и стал меня успокаивать.
- Извините меня, товарищ или гражданин, что я вас немного напугал! Прошу вас, не удивляйтесь моему несчастью. Это стало находить на меня после конвейерного допроса.
Он низко опустил голову и, закрыв лицо ладонями, как-то надрывно застонал и потом совершенно спокойно продолжал рассказывать.
- Восемь лубянских следователей не ниже "ромба" в течение 36 часов допрашивали меня. Одни уходили, приходили другие, а "конвейер" всё тянулся... Они хотели, чтобы я пришел в "сознание", а я дальше своей контрабанды не двигался. Да еще, стервецы, - и он нехорошо выругался, - перед допросом накачали меня хорошей шамовкой с чудными папиросами, чтобы, так сказать, предрасположить меня к излиянию и откровенности. Допрашивали меня очень вежливо и спокойно. Но когда в последний раз один из "ромбов" задал мне вопрос, я отказался им отвечать. И вот, в этот самый момент мне и показалось, что я окружен красными петухами, которые собираются заклевать меня. Я им закукарекал - они и разошлись, а последний потащил меня к их гепеушному психиатру. Так вот с тех пор и повторяется...
Он наклонился ко мне, замигал блуждающими глазами и продолжал:
- Петухи мне уже более не показываются, а кукареканье осталось. Психиатр - еврей долго возился со мной, а затем вдруг предложил мне сосчитать до 27. А потом спрашивает, какое сегодня число. Словом, проверял мою нормальность. Я и сам сознаю, что произошел какой-то сдвиг в моем мозгу, но не могу удержаться. Психиатр этого самого "петуха", который через меня кукарекает, как-то назвал по-латыни. Так вот, и направили меня из Москвы обратно сюда. Целый месяц продержали меня в подвальном третьем этаже ниже горизонта. Чистота замечательная, прогулки на крыше, т. е. на бетонной площадке, которая обнесена стенами, и в то же время служит крышей. Кормили тоже хорошо.
Панаиди остановился, несколько раз кашлянул и снова заговорил, мигая глазами и вздыхая:
- Ну, а теперь вы мне расскажите, если не секрет, за какие грехи вы попали на бесплатные харчи ГПУ?
В коротких словах я рассказал ему о предполагаемой мною причине ареста и приключениях в дороге.
Он вспыхнул, глубоко вздохнул и, как бы что-то вспоминая, сказал мне:
- О, вы страдаете за идею! И я когда-то при НЭП'е посещал собрания баптистов. Очень мне нравилось их учение: не пьют, не курят, не сквернословят, живут по правде, отрицают войну. Очень хорошие люди они. Хоть вы и не баптист, но, по-моему, всё равно, так как учение Христа одно... Вам легко будет нести крест свой. А вот мы - народ отпетый! Как подумаешь только, зачем вся эта жизненная канитель с этими проклятыми курортами ГПУ, то становится хуже, чем после "конвейера". Еще в Москве, в одиночке, я до того додумался, что стало жутко. В самом деле, если ничего нет, ни до нашего рождения, ни после нашей смерти, а посредине между этими черными безднами протянулся небольшой перешеек со всеми этими пятилетками, нашей нищенской житухой, то разве не станет жутко. Я даже закукарекал?!
Он всё продолжал говорить, изредка покашливая и поглядывая на меня.
- Да, религия большая сила, свет жизни, смысл бытия! До рождения - жизнь, после смерти - жизнь, а эти разные пятилетки и ГПУ - это вроде ссылки или сновидения - не могу я ясно выразить свою мысль, но вы меня должны понять. Пять раз я побывал за границей и всякий раз собирался посетить Палестину, чтобы, так сказать, у самых истоков Христианской религии напиться этой бессмертной влаги...
Он снова остановился, глубоко вздохнул и более тихим голосом продолжал:
- Я хочу вам сообщить, что на днях должны меня освободить, т. е. перевести в тюрьму, а там на волю. Поэтому, если пожелаете, я смогу передать вашей семье ваши пожелания и просьбы. Если же меня задержат, то сделают другие: в тюрьме бражка своя!
Он приподнялся с койки, подошел к стене и стал читать видневшиеся на ней надписи.
После некоторого колебания я ответил, что имею к нему единственную просьбу, через его посредство передать семье моей о случившемся со мною.
Он с радостью записал мой домашний адрес на маленьком клочке газетной бумаги и запихнул его в свою кепку.
- Наша святая обязанность помогать друг другу. Вот, смотрите, - указывая на надписи, сказал он, сколько в этих немногих словах заключено страданий, ужасов и проклятий всей этой банде узурпаторов?!
Мне показалось, что это провокация. Я прервал его и сказал:
- Нехорошо, Панаиди, ругаться. Этим вы никому не поможете, а себе повредите.
Он взглянул на меня, замолчал и снова начал кашлять. Потом неожиданно сказал:
- Не бойтесь меня. В нашей стране свобода слова возможна только в тюрьмах, да в... уборных, если и в этих местах за вами не наблюдают сексоты. Наряду с похабщиной, в куче навоза, можно найти замечательные крупицы народной мудрости.
Он начал вслух перечитывать все надписи.
- Да, это сильно сказано: "Входящий - не грусти, выходящий - не радуйся!". Очевидно, это изречение кто-то написал, побывавши кое-где. А бот еще есть и такие, каких вы, наверное, не слыхали: "Кто не был, тот будет, а кто был, тот вовек не забудет".
В это время вахтер открыл дверь и, обращаясь ко мне, грубо скомандовал:
- А ну, высокий, давай выходи к парикмахеру!
Какой-то "кавказский человек" бесцеремонно схватил меня, посадил на табурет и машинкой стал снимать мои волосы. Через несколько минут он добродушно похлопал меня по затылку и, поглядывая на вахтера, возгласил;
- К труду и абарона гатов! В камере Панаиди встретил меня восклицанием:
- О, не на два дня вас подцепили, а на многие годы. Законопатят вас основательно и безоглядно!
А через некоторое время, когда вахтер снова пришел за мной, Панаиди пожимал мне руку и тихо напутствовал:
- Просьбу вашу выполню. Берегитесь сексотов и "наседок". Имейте в виду, что они есть в каждой камере. Желаю вам счастливо выбраться. Прощайте!
Как потом выяснилось, просьба моя выполнена не была, а личность этого странного человека так и осталась для меня загадкой.
Было зимнее морозное утро. Дул сильный ветер. Сквозь обмерзшие окна в комендантский коридор пробивались первые лучи восходящего солнца.
Вахтер открыл тяжелую железную решётчатую дверь, ввел меня в полутемный подвал и стал открывать камеру №7.
"Ну, теперь-то и начинается эта самая "конопатка", - подумал я словами Панаиди и нерешительно вошел в камеру.
***
Большое подвальное помещение с маленькими щелями, вместо окон, слабо освещалось дневным светом, было заполнено облаком сизого махорочного дыма. На семи топчанах, прикрытых истрепавшимися сенниками, сидели и лежали люди, беспрерывно дымя цыгарками. Приглушенными голосами они о чем-то говорили, перебивая друг друга и беспрерывно ругаясь. Когда закрылись за мною двери и я, поздоровавшись с ними, сел на указанный мне вахтером свободный восьмой топчан, все сразу замолчали и стали задавать мне обычные вопросы, кто я такой, откуда я, за что меня арестовали и т. п. Выслушав мои ответы и короткий рассказ о приключениях с Панаиди, один из них, очевидно, хорошо знавший уголовный кодекс РСФСР, приподнялся на локте и проговорил:
- У вас, гражданин, судя по всему, дело не безнадежное. Срок вам уже приготовлен: от 6 месяцев до вечного пребывания. А этим "петухом", который вам кукарекал в предвариловке, ГПУ хотело вас немного развеселить. О подробностях же узнаете у своего следователя... А пока, авансиком одолжите табачку.
Я ответил, что не курю. Говоривший выругался, махнул рукой и добавил:
- Я тоже когда-то не курил, но когда жизнь дала трещину, пришлось поддерживать себя курением. Через недельку-другую, гражданин, когда ГПУ крепко наступит вам на хвост, вы станете первым курильщиком. Без курева в тюрьме невозможно быть. За табак у нас отдают "пайку", костюмы шевиотовые, сапоги, всё - до совести и невинности включительно, если вы не потеряли их еще на "воле". Камера засмеялась.