Страница 22 из 170
губернатором. Когда я начала убеждать ее, что не могу
ничего сделать, она раскричалась на меня и грозила мне
отомстить...
Как часто я видела в глазах придворных и разных высоких лиц злобу и недоброжелательность. Все эти взгляды
я всегда замечала и сознавала, что иначе не может быть
после пущенной травли и клеветы, чернившей через меня
Государыню. Настоящей нужде я старалась по мере сил
помочь, но сознаюсь, что не сделала и половины того, что
могла; посидев в тюрьмах и часто голодая и нуждаясь, я
каюсь ежечасно, что мало думала о страдании и горе других — особенно же заключенных; им и калекам хотела бы
посвятить жизнь, если Господь приведет когда-либо вернуться на Родину.
В жаркие летние дни Государыня иногда ездила кататься в Павловск. Она заезжала за мной в коляске; за нами
в четырехместном экипаже ехали Великие Княжны. Ее
96 А.А. Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
Величество и старшие Великие Княжны целыми днями
не снимали костюмов сестер милосердия. Они выходили
из экипажей в отдаленной части Павловского парка и гуляли по лужайкам, собирая полевые цветы. Вспоминаю одну
такую прогулку. Мы ехали в Павловск по дороге к «белой
березе». Правил любимый Их Величествами кучер Коньков.
Вдруг один из великолепных вороных рысаков захрипел, повалился на бок и тут же околел. Вторая лошадь испугалась
и стала биться. Императрица вскочила, бледная, и помогла
мне выйти. Мы вернулись в экипаже детей. На меня этот
случай произвел тяжелое впечатление. Конюшенное начальство приходило потом извиняться.
В лазаретах в Царском Селе устраивали для раненых
всевозможные развлечения и концерты, в которых принимали участие лучшие певцы, рассказчики и т.д. В лихорадочной деятельности на пользу больных и раненых Государыня забывалась от зловещих слухов, доносившихся до нее.
В августе из Крыма приехал Гахам караимский. Он представлялся Государыне и несколько раз побывал у Наследника, который слушал с восторгом легенды и сказки, которые Гахам ему рассказывал. Гахам первый умолял обратить
внимание на деятельность сэра Бьюкенена и на заговор, который готовился в стенах посольства с ведома и согласия
сэра Бьюкенена. Гахам раньше служил по Министерству
Иностранных Дел в Персии и был знаком с политикой
англичан. Но Государыня и верить не хотела, она отвечала, что это сказки, так как Бьюкенен был доверенный посол
Короля Английского, ее двоюродного брата и нашего союзника. В ужасе она оборвала разговор.
Через несколько дней мы уехали в Ставку навестить
Государя. Вероятно, все эти именитые иностранцы, проживавшие в Ставке, одинаково работали с сэром Бьюкененом.
Их было множество: генерал Вильяме со штабом от Англии, генерал Жанен от Франции, генерал Риккель — бельгиец, а также итальянские, сербские, японские генералы и офицеры. Как-то раз после завтрака все они и наши генералы
и офицеры штаба толпились в саду, пока Их Величества
Предатели 97
совершали «сербль», разговаривая с приглашенными. Сзади
меня иностранные офицеры, громко разговаривая, обзывали Государыню обидными словами и во всеуслышание
делали замечания: «Вот она снова приехала к мужу передать последние приказания Распутина». «Свита, — говорил другой, — ненавидит, когда она приезжает; ее приезд
обозначает перемену в правительстве», — и т.д. Я отошла, мне стало почти дурно. Но Императрица не верила и приходила в раздражение, когда я ей повторяла слышанное.
Великие Князья и чины штаба приглашались к завтраку, но Великие Князья часто «заболевали» и к завтраку
не появлялись во время приезда Ее Величества; «заболевал»
также генерал Алексеев. Государь не хотел замечать их отсутствия. Государыня же мучилась, не зная, что предпринять.
При всем ее уме и недоверчивости Императрица, к моему
изумлению, не сознавала, какой нежеланной гостьей она
была в Ставке. Ехала она только окрыленная любовью к; мужу, считая дни до их свидания. Но я глубоко сознавала и чувствовала во всех окружающих озлобление к тем, кого боготворила, и чувствовала, что озлобление это принимает ужасающие
размеры; все это заставляло переживать минуты неизъяснимой муки. Я лично постоянно угадывала разные оскорбления и во взглядах, и в «любезных» пожатиях руки и понимала, что злоба эта направлена через меня на Государыню.
Вскоре Их Величества узнали, что генерал Алексеев, талантливый офицер и помощник Государя, состоял в переписке с предателем Гучковым. Когда Государь его спросил, он ответил, что это неправда. Чтобы дать понятие, как безудержно в высшем командном составе плелась клевета на Государыню, расскажу следующий случай.
Генерал Алексеев вызвал генерала Иванова, главнокомандующего армиями южного фронта, и заявил ему, что, к сожалению, он уволен с поста главнокомандующего по приказанию Государыни, Распутина и Вырубовой. Генерал
Иванов не поверил генералу Алексееву. Он ответил ему:
«Личность Государыни Императрицы священна для меня —
Другие же фамилии я не знаю!». Алексеев оскорбился
98 А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
недоверием к нему генерала Иванова и пожаловался на него
Государю, который его стал не замечать. Пишу это со слов
генерала Иванова; рассказывая мне об этом, генерал плакал, слезы текли по его седой бороде. Государь, думаю, гневался на Алексеева, но в такое серьезное время, вероятно, не знал, кем его заменить, так как считал его талантливейшим генералом. Впоследствии Государь изменил свое
обращение с генералом Ивановым и был к нему ласков.
Приезжая в Ставку, Государыня с детьми и свитой
жила в поезде. В час дня за нами приезжали моторы, и
мы отправлялись в губернаторский дом к завтраку. Два казака конвоя стояли внизу, наверх вела крутая лестница;
первая комната была зала, где ожидали выхода Их Величеств. Большая столовая с темными обоями. Из залы шла
дверь в темный кабинет и спальню с двумя походными кроватями Государя и Наследника. Летом завтракали в саду, в палатке. Сад был расположен на высоком берегу Днепра, откуда открывался чудный вид на реку и окрестности
Могилева. Мы радовались, смотря на Алексея Николаевича. Любо было видеть, как он вырос, возмужал и окреп;
он выглядел юношей, сидя около отца за завтраком; пропала и его застенчивость: он болтал и шалил. Особенным
его другом стал старик бельгиец генерал Риккель.
Каждый день после завтрака наши горничные привозили нам из поезда платья, и мы переодевались в какомнибудь углу для прогулки. Государь уходил гулять со свитой.
Императрица оставалась в лесу с Алексеем Николаевичем, сидя на траве. Она часто разговаривала с проходившими и проезжавшими крестьянами и их детьми. Народ
казался мне там несчастным. Бедно одетые и приниженные, когда они узнавали, кто с ними говорит, они становились на колени и целовали руки и платье Государыни;
казалось, что крестьяне, несмотря на ужасы войны, оставались верными своему Царю. Окружающая же свита и
приближенные жили своими эгоистичными интересами, интригами и кознями, которые они строили друг против
друга.
Могилевская икона Божией Матери 99
После прогулки и чая в губернаторском доме Государыня возвращалась к себе в поезд. Сюда к обеду приезжали
Государь и Алексей Николаевич; фрейлина и я обыкновенно
обедали с Августейшей семьей.
Среди неправды, интриг и злобы было, однако, и в Могилеве одно светлое местечко, куда я приносила свою больную душу и слезы. То был Братский монастырь. За высокой
каменной стеной на главной улице - одинокий бедный храм, где два-три монаха справляли службу, проводя жизнь в нищете и лишениях. Там находилась чудотворная икона Могилевской Божией Матери, благой лик Которой сиял в полумраке бедного каменного храма. Я каждый день урывала
минутку, чтобы съездить приложиться к иконе. Услышав
об иконе, Государыня также ездила раза два в монастырь.
Был и Государь, но в нашем отсутствии. В одну из самых
тяжелых минут душевной муки, когда мне казалась близка
неминуемая катастрофа, помню, я отвезла Божией Матери
свои бриллиантовые серьги. По странному стечению обстоятельств, единственную маленькую икону, которую мне
разрешили иметь в крепости, была икона Божией Матери
Могилевской, — отобрав все остальные, солдаты швырнули
мне ее на колени. Сотни раз в день и во время страшных
ночей я прижимала ее к груди... И первое приветствие