Страница 34 из 170
Государыне, послала ей мой большой образ Спасителя.
Мне, в свою очередь, передали две иконы на шнурке от Государя и Государыни с их подписями на обратной стороне.
Как мне хотелось умереть в эту минуту!.. Я обратилась
со слезной просьбой к коменданту Коровиченко дозволить
мне проститься с Государыней. Государя я видела в окно, как он шел с прогулки, почти бежал, спешил, но его больше
не пустили. Коровиченко (который во время большевиков
погиб ужасной смертью) и Кобылинский проводили меня
в комнату Е. Шнейдер, которая, увы, встретила меня улыбкой и... улыбаясь, вышла. Я старалась ничего не замечать
и не слыхать, а все внимание устремила на мою возлюбленную Государыню, которую камердинер Волков вез на кресле. Ее сопровождала Татьяна Николаевна. Я издали увидела, что Государыня и Татьяна Николаевна обливаются
слезами; рыдал и добрый Волков. Одно длинное объятие, мы успели поменяться кольцами, а Татьяна Николаевна
взяла мое обручальное кольцо. Императрица сквозь рыдания
сказала, указывая на небо: «Там и в Боге мы всегда вместе!».
Я почти не помню, как меня от нее оторвали. Волков все
повторял: «Анна Александровна, никто — как Бог!».
Посмотрев на лица наших палачей, я увидела, что
и они в слезах. Я была настолько слаба, что меня почти
на руках снесли к мотору; на подъезде собралась масса Дворцовой челяди и солдат, и я была тронута, когда увидела
среди них несколько лиц плакавших. В моторе, к моему
В Министерстве Юстиции 1 47
удивлению, я встретила Лили Дэн, которая мне шепнула, что ее тоже арестовали. К нам вскочили несколько солдат
с винтовками. Дверцы затворял лакей Седнев, прекрасный человек из матросов «Штандарта» (впоследствии был
убит в Екатеринбурге). Я успела шепнуть ему: «Берегите
Их Величества!». В окнах детских стояли Государыня и дети:
их белые фигуры были едва заметны.
День был пасмурный и холодный; у меня кружилась
голова от слабости и волнения. Через несколько минут мы
очутились в Царском павильоне, в комнате, где я так часто
встречала Их Величества. Нас ожидал министерский поезд — поезд Керенского. У дверей купе встали часовые.
Участливые взгляды некоторых солдат железнодорожного
полка, и то, как они бережно помогли мне войти, чуть
не заставило меня потерять самообладание. Влетел Керенский с каким-то солдатом и крикнул на меня и на мою подругу, чтобы мы назвали свои фамилии. Лили не сразу к нему
повернулась. «Отвечайте, когда я с вами говорю», - закричал он. Мы в недоумении на него смотрели. «Ну что, вы довольны теперь?» — спросил Керенский солдата, когда
мы наконец назвали наши фамилии. Затем они вышли, и
мы, к счастью, остались одни; мне было дурно, и я боялась
упасть в обморок и тем доставить лишнее удовольствие моим
мучителям. Лили поила меня каплями. По приезде в город
нас заставили пройти мимо Керенского, который сидел
с каким-то господином и иронически на нас смотрел; нас
посадили в придворное ландо, которое теперь обслуживает
членов Временного Правительства. С нами сели какие-то
офицеры; мы просили их открыть окно, но они не разрешили.
Помню, каким мрачным нам показался город; везде
беспорядочная толпа солдат, у лавок-длинные очереди, а
на домах везде грязные, красные тряпки. Подъехали к Министерству Юстиции. Там высокая, крутая лестница, —
было трудно подыматься на костылях. Ноги тряслись
от слабости. Офицеры привели нас в комнату на третьем
этаже без мебели, с окном во Двор; после внесли два дивана;
148 А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
грязные солдаты встали у двери. Я легла, усталая и убитая
горем. Темнело...
Вечером влетел Керенский и спросил Лили, став спиной ко мне, топили ли печь? Не помню, что она ответила;
он вышел. Нам принесли чай и яйца и затопили печь.
Стоявший у двери солдат Преображенского полка оказался
добрым и участливым. Он жалел нас и, когда не было
посторонних, вечером и ночью бранил новые порядки, говоря, что ничего доброго не выйдет. Мы не спали, ночь
тянулась, нам было холодно и страшно.
XVI
АЧАЛО РАССВЕТАТЬ; мы встали измученные. Я
так устала после бессонной ночи и настолько плохо
себя чувствовала, что Лили решила попросить, не зайдет
ли к нам доктор. Сначала согласились позвать, но после
пришел офицер от Керенского с заявлением, что доктор
занят с военным министром Гучковым, но что меня отвезут в лазарет, где будет хорошее помещение, врач и сестра.
Что же касается Лили, то ее ожидает приятная новость (и
в самом деле Лили отпустили через день). Я отдала Лили
Дэн те некоторые золотые вещи, которые были со мной;
она же дала мне полотенце и пару чулок, которые я и носила все время в крепости. Солдатские чулки я не могла надевать на свои больные ноги и за неимением платка или
тряпки мочила эти грубые чулки и прикладывала на сердце, когда бывали припадки. Конечно, чулки Лили со временем совершенно изорвались, но штопать их я не могла, так как иметь при себе нитки и иголки не разрешалось.
Около трех часов вошел полковник Перетц и вооруженные юнкера, и меня повели. Обнявшись, мы расстались с Лили. Внизу Перетц приказал мне сесть в мотор;
сел сам, вооруженные юнкера сели с ним, и всю дорогу
нагло глумился надо мной. Было очень трудно сохранить
спокойствие и хладнокровие, но я старалась не слушать.
«Вам с вашим Гришкой надо бы поставить памятник, что
В Думе_ 149
помогли совершиться революции!». Я перекрестилась, проезжая мимо церкви. «Нечего вам креститься, — сказал он, ухмыляясь, — лучше молились бы за несчастных жертв революции»... Куда везут меня? — думала я. «Вот, всю ночь
мы думали, где бы вам найти лучшее помещение, — продолжал полковник, — и решили, что Трубецкой бастион
самое подходящее!». После нескольких фраз он крикнул
на меня: «Почему вы ничего не отвечаете?». — «Мне вам
нечего отвечать», — сказала я. Тогда он набросился на Их
Величества, обзывая их разными оскорбительными именами, и прибавил, что, вероятно, у них сейчас «истерика»
после всего случившегося. Я больше молчать не могла и
сказала: «Если бы вы знали, с каким достоинством они
переносят все то, что случилось, вы бы не смели так говорить, а преклонились бы перед ними». Перетц замолчал.
Описывая эту поездку в своей книге, Перетц упоминает, что был поражен сказанным мною, а также тем,, что
я не отвечала на его оскорбления и что у меня были «дешевенькие кольца на пальцах». На Литейном мы остановились.
Он послал юнкеров с поручением к своим знакомым;
юнкера выглядели евреями, но держали себя корректно.
Полковник благодарил их за их верную службу революции.
Подъезжая к Таврическому Дворцу, он сказал, что сперва
мы едем в Думу, а после в Петропавловскую крепость.
Хорошо, что в крепость, почему-то подумала я; мне не хотелось быть арестованной в Думе, где находились все враги
Их Величеств.
Приехав в Думу, мы прошли в Министерский павильон, где в комнате сидело несколько женщин; вид у них был
ужасный: бледные, заплаканные, растрепанные. Все помещения и коридоры были полны арестованными. Среди
женщин я увидала госпожу Сухомлинову и с ней поздоровалась. Мне сказали, что меня повезут с ней вместе. Мне
назвали еще двух дам — Полубояринову и Риман. Последняя очень плакала; ей сказали, что ее освобождают, а мужа нет. Хорошенькая курсистка, которая, по-видимому, была приставлена к арестованным женщинам, упрекнула
150 А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
госпожу Риман: «Вот ее увозят в крепость, и она спокойна, — сказала она, указывая на меня, — а вас освобождают, и вы плачете». Когда нас увозили, госпожа Риман
перекрестила меня.
Бог помог мне быть спокойной. Страшное чувство
было у меня, — точно все это происходило не со мной. Я
ни на кого не обращала внимания. С нами в мотор сели
Перетц и юнкера, а также та же молоденькая курсистка.
Она участливо меня спросила, не может ли она дать чтонибудь знать моим родителям. Я поблагодарила ее и дала
номер телефона. После я узнала, что она сейчас же им
позвонила. Керенский накануне отказал дать им знать.
Перетц усмехнулся, заметив: «Все равно будет напечатано
в газетах, что ее заключили в крепость, и все узнают». «Вот это хорошо, — ответила я, — тогда многие помолятся
за меня!».
Мы въехали в ворота крепости и подъехали к Трубецкому бастиону. Полковник крикнул, что привез двух важных политических преступниц. Нас окружили солдаты.