Страница 39 из 170
к заключению, что обвинения лишены основания, но что
мне нужно пройти через этот докторский «допрос», чтобы
реабилитировать себя, и что я должна на это согласиться!..
Многих вопросов я не поняла, другие же вопросы открыли
мне глаза на бездну греха, который гнездится в думах человеческих. Когда «допрос» кончился, я лежала разбитая и
усталая на кровати, закрывая лицо руками. С этой минуты
доктор Манухин стал моим другом — он понял глубокое, беспросветное горе незаслуженной клеветы, которую я
несла столько лет. Но сознание, что один человек понял
меня, дало силу терпеть и бороться. Мне было легко с ним
говорить, точно я давно знала его.
К концу мая буквально нечем было дышать. Как-то
наши камеры обошел председатель Комиссии Муравьев, важный и, по-видимому, двуличный человек. Войдя ко мне, он сказал, что преступлений за мною никаких не найдено
и, вероятно, меня куда-нибудь переведут. Но все тянули, а
я буквально погибала, и, конечно, если бы не заботы дорогого доктора, я бы не вынесла. Вспоминаю, как я обрадовалась первой мухе; потом уже их налетела целая уйма, и
я часами следила за ними, завидуя, что они свободно вылетали в форточку. Слыхала, что другие заключенные много
читают, я же только читала Библию, так как повести и
рассказы не могли занять ума и успокоить сердце. Святое
же Писание — навеки единственная и непреложная истина — помогало мне нести крест терпения.
В один из жарких июньских дней ко мне ворвалось
человек 25 солдат и стали рыться в моих убогих вещицах, 168 - А.А. Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
Евангелиях, книжках и т.д. Я вся похолодела от страха, но, увидя высокую фигуру доктора, успокоилась. Он громко
сказал: «Анна Александровна, не волнуйтесь, это простая
ревизионная комиссия». И встал около меня, следя за ними, объясняя то или иное. Выйдя в коридор, я слышала, как
он сказал им: «Ей осталось несколько дней жить; если хотите быть палачами, то берите на себя ответственность, я
на себя не беру». Они с ним согласились, что надо меня
вывести, и на следующий день он шепнул мне, что скоро
меня вывезут. Надзирательница узнала, что меня хотят
перевести в женскую тюрьму. Она побежала сообщить
об этом доктору, и он старался приостановить это решение:
он ездил и хлопотал за меня и за других где мог.
Дышать в камерах было нечем, у меня сильно отекли
ноги, я все время лежала. Раз в неделю рано утром мыли
пол. Проходя мимо меня, солдат-рабочий шепнул мне: «Я
всегда за вас молюсь!». «Кто вы?» — спросила я. «Конюх
из придворной конюшни». Всмотревшись, я узнала его.
12 июня, в понедельник, Манухин сообщил мне, войдя в камеру, что, вероятно, в среду меня переведут в Арестный дом. Я бесконечно обрадовалась, но все же не верилось. На другой день стали приходить некоторые солдаты
наблюдательной команды «прощаться»; говорили, что у них
было общее собрание, на котором постановили защитить
нас против стрелков и дать возможность вывезти. Я так
волновалась, что совсем не спала. Было душно и жарко, и
я уже почти не вставала, лежала босая, с распущенными
волосами, когда вошел доктор; от ожидания того, что он
скажет, отчаянно билось сердце. Он сел на кровать и, видимо, тоже волновался, так как должен был мне объявить, что по непредвиденным обстоятельствам не может вывести
меня: стрелки взбунтовались и решили меня не выпускать...
Я залилась слезами, и в первый раз за все переживания у меня
сделалась истерика. Кто не сидел в тюрьме, не поймет отчаяния, когда рушится надежда на освобождение. Манухин был очень недоволен мною и уговаривал меня быть
мужественной. Весь день я плакала, к вечеру стихла. Вдруг
Из крепости - в арестный дом \ 69
отворилась дверь, вбежал доктор, измученный и усталый, со словами: «Успокойтесь, надежда есть!», — и выбежал.
Надзирательница, подойдя к двери, шепнула, что доктор
Манухин привез с собою депутатов из Центрального Совета
для переговоров со стрелками. Я очень нервничала ночью, так как слышала разговор в коридоре солдата Куликова, который все говорил, что надо скорее меня убить, и для этой
цели украл два револьвера из караула. Надзирательница передала об этом Манухину и коменданту. Оказалось — правда.
В этот день Манухин явился веселый, объявив, что
следующий раз он встретит меня уже в другом месте. Днем
пошла на свиданье с мамой; она тоже ободряла меня, уверяя, что скоро все будет хорошо и что это, вероятно, последнее свидание в крепости.
Часов в 6, когда я босая стояла, прижавшись к холодной стене, вдруг распахнулась дверь и вошел Чкани. Сперва
он спросил меня, была ли у меня истерика после свиданья
с мамой. Потом продолжал, что он должен мне сообщить, что завтра, вероятно, меня выведут. У меня закружилась
голова, и я не видала рук, которые протягивали мне солдаты, поздравляя меня. Я почти не соображала, как вдруг
услышала голос молодой надзирательницы, которая вбежала в камеру, говоря: «Скорей, скорей собирайтесь! За вами
идет доктор и депутаты Центрального Совета!». У меня
ничего не было, кроме рваной серой шерстяной кофточки
и убогих пожитков, которые она завязала наскоро в платок.
В это время начала стучать в стену бедная Сухомлинова, прося разрешения проститься со мной, но ей отказали.
Вошедшие солдаты окружили меня и почти понесли по длинным коридорам. На лестнице кивнул мне белокурый стрелок, который водил на свиданье. Сошли вниз, прошли
столовую, — открыли перед нами дверь... и мы вышли...
на волю...
Нас ждал автомобиль. Меня посадили. Рядом вскочил Чкани и несколько солдат. В другом автомобиле поместился доктор. Нас окружили солдаты, которые, подбегая, делали громкие замечания. Депутаты торопили ехать, ПО А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
и наконец мы поехали. Летели полным ходом за мотором
доктора, который сидел спиной к шоферу и все время следил за нами. Я была как во сне. Вспоминаю, как вылетели из ворот крепости и помчались по Троицкому мосту.
Ветер, пыль, голубая Нева, простор, быстрая езда и столько
света, что я закрывала лицо руками, ничего не соображая:
только сердце разрывалось от счастья.
Через пять минут мы очутились на Фурштатской, 40.
Солдаты вынесли меня на руках и провели в кабинет коменданта; караул арестного дома не пропустил крепостных.
Помню, как меня удивило, когда комендант протянул мне
руку, — это был офицер небольшого роста, полный. Меня
понесли наверх, и я очутилась в большой комнате, оклеенной серыми обоями, с окном на церковь Космы и Дамиана
и на зеленый сад. Когда меня подвели к окну, я так вскрикнула, увидя опять окно, что солдаты не могли удержаться
от смеха. Но с ними был дорогой доктор: он всех выслал, велел сейчас же телефонировать родителям, что я в арестном
доме, и просил, чтобы прислали девушку меня выкупать и
уложить. Доктор осторожно поднял меня на кровать. Я
была счастлива возможности в первый раз поблагодарить
его за все, что он сделал для меня.
XVIII
МЕСЯЦ, который я провела в арестном доме, был
сравнительно спокойный и счастливый, хотя иногда
бывало и жутко, так как в это время была первая попытка
большевиков встать во главе правительства. Большая часть
членов Временного правительства уже сошла со сцены, но
оставался еще Керенский. Караул арестного дома не показывался, кроме одного раза в день при смене. Один вооруженный солдат сторожил у моей двери, но при желании я
могла выходить в общую столовую, куда, однако же, я никогда не ходила. Из заключенных я была единственная
женщина. Кроме меня тут были генерал Беляев и 80 или
90 морских офицеров из Кронштадта, «Кронштадтские
В арестном доме 171
мученики», как их называли. Все они, худые и несчастные, помешались человек по 10 в комнате. Некоторые из них
помнили меня по плаванию с Их Величествами, и я иногда
говорила с ними.
Комендант, узнав, что у меня есть походная церковь
в лазарете, обратился ко мне с просьбою, не позволила бы
я отслужить обедню для всех заключенных, так как самое
большое желание офицеров было причаститься Св. Тайн.
Обедня эта совпала с днем моего рождения, 16 июля. Трогательная была эта служба: все эти несчастные, замученные в тюрьмах люди простояли всю обедню на коленях;
многие неудержимо рыдали, плакала и я, стоя в уголку, слушая после неизъяснимых мучений эту первую обедню.
Закрыв глаза, прислушивалась к кроткому голосу священника и стройному пению солдат. Я могла себя вообразить
у себя в лазарете — только вместо раненых стояли исстрадавшиеся заключенные.
Комендант Наджаров обращался со всеми заключенными предупредительно и любезно, но был большой кутила. Он держал беговых лошадей, на которых по вечерам