Страница 48 из 170
все к лучшему, но ничего больше решительно не понимаешь —
все с ума сошли. Бесконечно тебя люблю и горюю за свою «маленькую дочку» — но знаю, что она стала большая, опытная, настоящий воин Христов. Помнишь карточку Христовой Невесты? Знаю, что тебя тянет в монастырь (несмотря на твоего нового друга!). Да, Господь все ведет, все хочется верить, что увидим еще храм, Покров с приделами на своем
месте — с большим и маленьким монастырем. Где сестра Мария и Татьяна. Мать генерала Орлова писала. Знаешь, Иван
был убит на войне, и невеста убилась из отчаяния, лежат
они с их отцом. Алексей на Юге, не знаю где. Привет моим
дорогим уланам и Отцу Иоанну, всегда о них всех молюсь.
После годовщины, по-моему, Господь умилосердится
над Родиной. Могла бы часами еще писать, но нельзя. Радость
моя, сожги письма всегда, в наши тревожные времена это
лучше, у меня тоже ничего не осталось прошлого, дорогого.
Мы все тебя нежно целуем и благословляем. Господь велик и
не оставит Своей всеобъемлющей любви... бодрствуй. Буду
особенно вспоминать в Праздник, молиться и надеяться, что
увидимся, когда, где и как одному Ему известно, и будем все
Ему предавать, Который лучше нас все знает.
№ 6. Карточка в мой лазарет (написано по-русски):
9 декабря 1917 года.
Сердечный привет вам всем и отцу Кибардину, другим
служащим и Отцу Досифею, Берчику, хозяйке милой. Часто
206 А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
всех вспоминаем. Живем хорошо. Очень холодно — 23 градуса.
Но яркое солнце — все здоровы. Как Бобков и его жена? Живут ли они еще в домике с матушкой? Думаю о постройке
церкви, как катались на маленьких санях. Грустно, но Бог
милостив.
Дети кланяются.
№ 7 (написано по-русски):
15 декабря 1917 года.
Родная, милая, дорогая моя, опять пишу тебе не как
обыкновенно, так что благодари Аннушку за вещи и пиши
мне осторожно. Моих все еще ко мне не пустили, они уже
11 дней здесь, и не знаю, как дальше будет. Иза опять коликой заболела, говорят, ее впустят (когда прийдет), так
как у нее дозволенье есть, но сомневаюсь. Странно, что она
у тебя не была. Знает ли она твой адрес, но слишком, верно, боится, и совесть не чиста все-таки. Помнит, наверное, мои слова зимой — что, может быть, будет время, когда ее
тоже от меня отнимут и не допустят опять. Она живет
на Гороховой у племянницы Miss Mathers, которая тоже с ней.
Madame Zizi на Сергиевской 54. Отец Александр, говорят, еще очень болен, он отслужил напутственный молебен у Спасителя для моих трех. Надеюсь, что наши вещи получишь
к празднику, отослали их только вчера; это Аннушка мне все
готовит с Волковым вместе. Другим посылаю через Маделен, так что пользуюсь этим образом и другим могу писать.
Только пиши, когда получаешь. Я в книге отмечаю, когда
посылаю, так что писала 10, а послала 14-го и до этого
9-го. Рисованные карточки ты все получила? Посыпаю еще
муки на днях.
Чудные дни — яркое солнце, все розовое блестит —
инеем покрыто, светлые лунные ночи. Наверно, идеально
на горе, а они бродят по Двору... Так хотелось бы приобщиться Св. Таин, но так неудобно все теперь — на все
надо просить позволенье. Ты прочти Премудрость Соломона
и Иисуса Сираха. Иова я не успела все отметить — каждый
раз находишь новое. Вот Премудрости Иисуса Сираха я читала
Письма Государыни 207
леток, лежа около пруда, окруженная солдатами. Как я
рада, \то ничего из твоих вещей не потеряли — альбомы
все оставила в сундуке с моими. Грустно без них, но лучше
так, а то очень больно смотреть, вспоминать. Есть вещи, которые отгоняю от себя, убивают они, слишком свежи
еще в памяти — все прошлое. Что впереди, не догадываюсь.
Господь знает и по-Своему творит. Ему все передала. Помолись за нас и за тех, кого мы любим, и за дорогую родину, когда бываешь у «Скоропослушницы»; ужасно люблю ее чудный лик. Что пишут про чудотворную икону в Покровском?
Попрошу через Чемодурова особенно в Воскресенье вынимать
частицу за тебя и всех наших, наверно, ты будешь говеть
с нами. Надеюсь, что мы будем у обедни.
Где твоя бедная бабушка — часто ее вспоминаю в ее
одиночестве и твои рассказы, помнишь. Кто тебе «happy
Christmas» скажет по телефону? Прошлый год Ты у нас жила.
А где Сережа с женой? Ты их никогда не вспоминаешь в письмах. Ты знаешь, Линевич женился и Гротен тоже прямо
из крепости. Ты не видела Маню Ребиндер, они летом были
еще в Павловске, с нашего отъезда о них больше ничего не знаю.
А где епископ Исидор и Мелхисидек?А про Протопопова не знаешь — говорят, что у него прогрессивный паралич? Понимаю, что ты ничего писать не сумеешь пока. Слишком все свежо, раны болят, странная наша жизнь вообще. Не правда ли?
Целые тома описывала бы. Зиночка Толстая с мужем и детьми давно в Одессе, в собственном доме живут — очень часто
пишут, трогательные люди. Рита гостит у них очень редко, она нам пишет. Ждали они в октябре Лили, о ней уже ничего
4 мес. не знаю. Маленький Седов (помнишь его) тоже вдруг
очутился в Одессе, прощался с полком. Про Малому ты ничего
не слыхала? Эристов тебе передал Татьянино письмо? Байба
и вся семья в Ялте, кроме мужа, который в Москве в церковном соборе. Федоров в Москве, учитель Петров и Конрад
в Царском, там Мари Рюдигер. Муж мадам Комстадиус умер.
Стараюсь тебе о всех давать известия. Хотя ты, наверно, больше знаешь, чем я. Где Горяинов, остался ли он при своем
хозяине?
208 А.А. Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
Дети носят брошки Ек. Вик., а я твою фотографию
вставила в рамку и повесила на стене так, что лежа в кровати всех твоих вижу. Ты не увидишь мать генерала Орлова? Я
знаю, что ты ее не так любишь, но она такая одинокая.
Иван убит, Алексей далеко, она одна, и могила в Царском, жаль старушку. Вяжу маленькому теперь чулки, он
попросил пару, его в дырах, а мои толстые и теплые. Как
зимой прежде вязала, помнишь? Я своим людям тоже делаю, все теперь нужно. У Папы брюки страшно заштопаны
тоже, рубашки у дочек в дырах... У Мамы масса седых волос. Анастасья очень толстая (ее отчаяние), как Мари раньше
была, большая, крупная до талии, потом короткие ноги, —
надеюсь, что растет еще. Ольга худая, Татьяна тоже, волосы чудно растут, так что без шали бывают (как Рита
зимой). Подумай, газеты пишут, что князь Трубецкой (Володя) соединился с Калединым, молодец. Вдруг писала
по-английски. Не знаю, хорошо ли это или нет, ведь пока
Аннушка не с нами, пишу иначе, а ты сожги мои письма —
вдруг опять придут и осмотр сделают.
17-го все молитвы и мысли вместе, переживаем опять
все. Были утром у обедни, такое утешение. Наших не пускают, так как у них нет позволения из Петрограда, но надеются, когда соберется Учредительное Собрание. Солдаты и
Панкратов (комиссар наш) не пустят, ищут другие комнаты, которые подешевле, но страшно трудно найти. Очень
они обижены и подозревают, что слуги в нашем доме против
них интригуют, что неправда, так что если Аннушка глупости напишет, знай, что неправда. Чемодуров насплетничал
из болтливости — это его слабая сторона, а то он чудный.
Вам его жена взяла мою записку в собор на горе, архиерейская служба шла, тогда не принято поминать за здравие, но когда диакон узнал, что это от меня, громко прочитал
все имена, так рада. Диакон даже оставил у себя записочку.
Е. Гермоген страшно за «Father» и всех. За упокой дала записку
в нашей церкви (и чувствовала таким образом — соединяюсь
со всеми, крест его был у нас и во время всенощной лежал
на столе).
Письма Государыни 209
Надо кончать письмо, уж очень длинное. До свиданья, родная моя, буду особенно за тебя молиться, когда Праздники, уомнишь, начали новый год вместе. (Ник. П. тоже).
В эти 11 лет никогда не случалось так долго с тобой расставаться. Храни тебя Христос. Крепко, крепко. Всем милым, добрым, которые нас вспоминают, привет. Мои тебя нежно
целуют. Родителям привет.
М.
№ 8 (написано по-английски):
10 декабря 1917 года.
Кажется мне странным писать по-английски после 9 тяжелых месяцев. Конечно, мы рискуем, послав этот пакет, но пользуюсь Аннушкой. Только обещайся мне сжечь все мои
письма, так как это могло бы тебе бесконечно повредить, если узнают, что ты с нами в переписке. Люди ведь еще
совсем сумасшедшие. Оттого не суди тех, которые боятся
видать тебя. Пускай люди придут в себя — ты не можешь
себе представить радость получить твое письмо. Читала и
перечитывала его сама и другим. Мы все вместе радовались
ему, какое счастье и благодарность знать тебя на свободе
наконец! Я не буду говорить о твоих страданиях. Забудь их, с твоей фамилией, брось это все и живи снова. Об стольком
хочу сказать и сказать ничего не могу. Я не привыкла писать
по-английски, так как писала карточки без всякого значенья.