Страница 110 из 120
Любопытным опытом пересказа традиционных сюжетов являются стихотворные басни из парижской рукописи, помещенные в настоящем разделе. По большей части они пересказывают сюжеты, восходящие к Бабрию. Сложный стих басен Бабрия (холиямб) уже не воспринимался византийскими читателями; большинство переписчиков читало его как прозу и пересказывало соответственно; но те немногие, которые чувствовали, что перед ними — стихи, считали своим долгом и пересказы выполнить стихами. Это — двенадцатисложный политический стих, развившийся из очень расшатанного ямбического триметра и представляющий собой по существу силлабический стих с постоянным ударением на предпоследнем слоге и с цезурой после пятого слога. Таким размером (немного более строго выдержанным; чем в подлиннике) выполнен и предлагаемый перевод.
Другая группа басен, включенных в настоящий раздел, — три басни–новеллы, сохранившиеся в двух рукописных сборниках, где они переписаны рядом с традиционным эзоповским сводом и с «Стефанитом и Ихнилатом». Эти басни фольклорного происхождения; в частности, первая и последняя из них сходны с 212 и 123 новеллами из итальянского сборника Саккетти (XIV в.). Можно не сомневаться, что подобный жанр пользовался гораздо более широкой популярностью, чем мы об этом можем судить; но стойкость эзоповской традиции заграждала ему дорогу в басенные сборники.
СТИХОТВОРНЫЕ БАСНИ ИЗ ПАРИЖСКОЙ РУКОПИСИ
ВРАЧ И БОЛЬНОЙ
Увидел лекарь тяжелого больного
И стал больного лечить по мере знанья,
Но очень скоро больной его скончался.
Лекарь промолвил, обратясь к домочадцам:
«Вина поменьше, припарок бы побольше,
И был бы друг ваш и живым и здоровым».
Но так ответил один из домочадцев:
«Лекарь ты, лекарь, к чему такие речи,
К чему советы, коли он уже умер?
Пока он жив был, тогда и хлопотал бы».
ВОЛК И СТАРУХА
Волк злой, голодный искал себе добычи.
Рыскал он всюду и, наконец, услышал:
Где–то в домишке малыш кричит и плачет,
А над ним бабка твердит ему, грозится:
«Уймись, дождешься: выброшу тебя волку!»
Волк живо понял эти бабкины речи,
И вот, в надежде на легкую поживу
Сел, дожидаясь, чтобы сожрать младенца.
Уж полночь близко, вдруг снова бабкин голос:
Она смеялась, крошку свою лаская,
И говорила: «Детка ты моя, детка,
Что нам до волка? Мы вмиг его зарежем!»
Услышав это, побрел волк восвояси,
Так рассуждая: «Как видно, в этом доме
Слово и дело не в ладу меж собою,
И мне, бедняге, опять ходить голодным».
ПУТНИК И ЗЕВС
Какой–то путник, отправляясь в дорогу,
Молил Зевеса послать ему находку,
Дав обещанье, коль что–нибудь найдется,
Посвятить богу лучшую часть поживы.
Нашел он сумку, и полна была сумка
Фиников спелых и миндальных орехов.
Сперва он думал, что в сумке лежат деньги,
А как увидел финики да орехи,
Так принес в жертву: от фиников — костяшки,
А от орехов только одни скорлупки.
Все остальное съел сам он с голодухи.
Так он исполнил свой обет, данный Зевсу,
Отдав, что было и внутри, и снаружи.
ПЧЕЛА И ЗЕВС
Пчела когда–то, строительница сотов,
Прийти решила на поклон к олимпийцам,
Взявши с собою свой мед для приношенья.
Зевс был доволен этим ее подарком,
И обещал ей дать все, чего попросит.
И вот сказала пчела голосом слезным:
«Пресветлый боже, пчелиный род создавший,
Даруй мне жало за мою тебе службу;
Чтобы могла я убивать беспощадно
Тех, кто захочет мед у меня похитить».
Зевс прогневился, услышав эту просьбу,
Ибо любил он человечью породу:
И вот какое в ответ сказал он слово:
«Не все так будет, как ты того желаешь
Ежели кто–то твоих коснется сотов,
Ты, подлетевши, больно ужалишь вора,
Но вмиг погибнешь сама, потеряв жало».
МЫШЬ ПОЛЕВАЯ И МЫШЬ ДОМАШНЯЯ
Мышь полевая свела с домашней дружбу
И пригласила подругу к себе в гости —
С ней поделиться сельским своим зажитком
Гостья поела ячменя да пшеницы
И говорит ей: «Живешь ты, как мурашка!
Вот у меня–то и впрямь всего довольно:
Приходи в гости и сама убедишься!»
И тут же обе отправились в дорогу.
Хозяйка гостье хлеба подносит, стручьев,
Фиников гору, сыра, плодов и меда,
А та дивится, не может нахвалиться.
И причитает о своей жалкой доле.
Вот две подруги принялись было кушать,
Как вдруг открылась дверь, и вошел хозяин.
Мышки–трусишки, напуганные стуком,
Давай бог ноги, и затаились в норке.
Чуть осмелели, чуть потянулись к фигам,
Опять зачем–то кто–то вошел в кладовку,
И они снова, завидев человека,
Вмиг разбежались и попрятались в щели.
Тут мышка–гостья, голодом истомившись,
Загоревала, и так подруге молвит:
«Что ж, благодарствуй, живи в своих хоромах
И объедайся, сколько душе угодно,
Средь этих страхов, повсюду здесь грозящих.
А мне, убогой, лучше, как видно, будет
Грызть без заботы мой ячмень да пшеницу».
Гораздо лучше жить скромно, да спокойно,
Чем наслаждаться роскошью, полной страха.
БАСНИ–НОВЕЛЛЫ ИЗ ФЛОРЕНТИНСКОЙ И АФИНСКОЙ РУКОПИСЕЙ
ВОР И ГОСТИНИК
Вор поселился в одной гостинице и жил там несколько дней в надежде что–нибудь украсть, но случая все не подворачивалось. Вот однажды он увидел, что хозяин гостиницы надел красивый новый хитон — дело было в праздник — и сидит у ворот гостиницы, а поблизости никого нет. Подошел вор, присел рядом с хозяином и заговорил с ним. Разговаривали они целый час, а потом начал вор разевать рот и при этом завывать по–волчьи. Спросил его хозяин: «Что это ты?» Вор отвечал: «Так и быть, скажу тебе; об одном прошу, постереги мой плащ, потому что придется мне тут его оставить. Я сам не знаю, добрый господин, почему это, но то ли за грехи мои, то ли еще отчего находит на меня иногда такая зевота; и стоит мне зевнуть–три раза подряд, как я оборачиваюсь волком и бросаюсь на людей. И с этими словами зевнул он во второй раз и опять завыл, как прежде. Услышал это гостиник и подумал, что вор говорит правду; вскочил он в испуге и хотел убежать. А вор ухватил его за хитон и стал просить: «Не уходи, добрый господин, и возьми мой плащ, а не то я его потеряю!» И с этими словами разинул рот и стал зевать в третий раз. Испугался хозяин, что тот сейчас его съест, сбросил свой хитон, кинулся бегом в гостиницу и заперся изнутри. А вор подхватил хитон и ушел восвояси.
Так бывает с теми, кто верит выдумкам.
ДВА ЛЮБОВНИКА
Один человек приходил по ночам тихонько к женщине и любился с ней. А чтобы она его узнавала, он подавал ей знак: подходил к двери и тявкал, как маленькая собачка, и она отворяла ему дверь. Так делал он каждый раз. Другой человек заметил, как уходит он вечерами по одной и той же дороге, догадался, в чем тут хитрость, и однажды ночью пустился за ним следом, издали и крадучись. А гуляка, ничего не подозревая, подошел к двери и пробрался в дом, как обычно. Увидел его сосед все, что нужно, и воротился домой. А на следующую ночь он сам прокрался первым к дверям развратницы и затявкал, как маленькая собачка. Подумала женщина, что это ее любовник, погасила свет, чтобы его не заметили, и отворила дверь; вошел он и слюбился с ней. А немного погодя пришел и первый ее любовник и, как всегда, затявкал перед дверью, как маленькая собачка. И тогда тот, который был в доме, заслышав, что соперник его из–за двери тявкает, как маленькая собачка, встал и сам залаял громким голосом, как огромный пес. Понял тот за дверью, что в доме кто–то его сильнее, и удалился восвояси.
МОРЯК И ЕГО СЫН
Был, говорят, у одного моряка сын, и моряк хотел, чтобы он обучился грамматике. Поэтому он послал сына в школу, и через некоторое время сын там обучился грамматике до тонкости. Тогда и говорит юноша отцу: «Батюшка, вот я изучил всю грамматику до тонкости; но теперь мне хочется изучить и риторику». Понравилось это отцу; послал он опять сына в школу, и стал он там настоящим ритором. Вот однажды сидел сын дома и обедал вместе с отцом и матерью, рассказывая им про грамматику и про риторику. Перебил его отец и сказал сыну: «О грамматике слыхал я, что это есть основание всех искусств, и кто ее знает, тот без ошибок может и говорить и писать; а вот в чем сила риторики, я не знаю». Сын в ответ отцу говорит: «Верно ты сказал, отец, что грамматика есть основание всех искусств; но риторика еще того сильнее, потому что она может без труда доказать что угодно, и даже неправду представить правдой». Тогда отец сыну говорит: «Ежели в ней такая сила, то поистине она куда как сильна! Но покажи–ка ты мне ее силу вот сейчас!» А случилось так, что на столе у них было два яйца. Отец говорит: «Смотри, нас трое, а яиц на столе два; как сделаешь ты, чтобы их стало три?» А сын ему: «Без труда — с помощью арифметики». «Как же?» — спрашивает отец. «Сосчитай–ка их еще раз!» — говорит сын. Начал отец их считать и говорит: «Одно, два».