Страница 9 из 92
Оно требовало разъяснений и толкования, и это было возможно только в связи и составе целостной вероучителеной системы. Только тогда раскрывался его точный смысл, ограниченный от сомнителеных перетолкований. Для этого прежде всего надлежало определить понятие "сущность", ου. В древней философии это понятие для разных школ получало разные оттенки. Для платонизма и неоплатонизма "сущность" обозначает общее. Так же и для стоиков термин "сущность" (лат. substantia) обозначает общий и бескачественный субстрат (т.е. материю) в противоположность различающим формам. Для Аристотеля и аристотеликов, напротив, ου означает прежде всего неделимое, индивидуальное бытие, индивидуальную и единичную вещь во всей полноте ее непреложных определений, ου. И только вторично можно назавать сущностью общий род; объединяющий и объемлющий единичные существования, - по Аристотелю: ευε ου, "вторая сущность". Впрочем, у самого Аристотеля слово ου не имеет точно ограниченного значения, и иногда сливается по смыслу с понятием бытия или "подлежащего". При этом, понятие сущности для Аристотеля связано с понятием о возникновении или становлении, εε. К IV-му веку в широком словоупотреблении утвердился за словом ου именно узкий аристотелевский смысл. В этом смысле ου есть не только сущность, но и существо.
- Другой термин Никейского вероопределения, υο, в философское словоупотребление вошел сравнителено поздно, после Аристотеля во всяком случае. И долгое время это слово употребляется в буквальном смысле: "стоящего под"; но можно заметить определенный оттенок: υο уже у Аристотеля означает: действительное, - в противопоставлении: по видимости. У семидесяти υο имеет разный смысл, означает между прочим "основание" (основание дома, основание надежды), состав и т.д. - У Филона. "ипостась" означает, по-видимому, самостоятеленость и самобытность. "Сущность" слово υο обозначает у ап. Павла (Евр. 1:3: "образ ипостаси Отчей"), - в других местах в неопределенном смысле: в значении уверенности (2 Кор. 9:4; 11:17; Евр. 11:1), состава и др. Впервые в неоплатонизме понятие "ипостаси" получает терминологическую определенность. Плотин называет "ипостасями" формы самооткровения Единого и, может быть, различает как будто ου как ο ε от υο как ε. Пopфиpий во всяком случае такое различие проводил. Характерно, что Плотин считал понятие "ипостаси" не приложимым к первому началу, как и понятие "сущности": Единое "выше всякой сущности". Как будто бы в понятие "ипостаси" входит для него момент происхождения. Одновременно с Плотином говорил о "трех ипостасях" Ориген, а за ним Дионисий Александрийский.
Однако, понятие "ипостаси" оставалось не отграниченным от понятия сущности, - и потому богословский язык Дионисия так встревожил римских богословов. В общем можно сказать, что до середины IV века понятия и термины "сущность" и "ипостась", оставались взаимозаменимыми; блж. Иероним прямо говорил: "школа светских наук не знала иного значения слова "ипостась", как только сущность". И в анафематизмах Никейского собора "сущность" и "ипостась" ясно отождествляются ("из иной ипостаси или сущности"). Отождествлял их и св. Афанасий. Нужно заметить, что обоим греческим терминам по латыни соответствовал только один, - и ου, и υο; равно переводились, как substantia. - В Никейском вероопределении оставалась одна неясность. Исповеданием "единосущия" утверждается совершенное "тождество сущности" во Отце и Сыне. Возможно ли при этом говорить о рождении Сына "из сущности Отца"? Эта терминологическая трудность была устранена впоследствии, - в Константинопольском символе опущено: "из сущности Отца". На основании творений св. Афанасия с несомненностью можно сказать, что в мысли Никейских отцов никакого противоречия и колебания не было; и выражения "из сущности" и "единосущный" раскрывали для них с разных сторон одно и тоже: преискреннюю и непреложную сопринадлежность Отца и Сына в тождестве неизменной и общей жизни.
Противопоставляя арианскому "из хотения" или "из воли" решительное "из сущности", Никейские отцы стремились выразить имманентный и онтологический характер Божественного рождения, как внутреннего, присносущного и как-то необходимого состояния (скорее, чем акта) Божественной жизни и бытия... "Из сущности" означало для них "в сущности" или "по существу", и исключало прежде всего всякую связь рождения с волей или совещанием. Рождение и "бытие из сущности" в Никейском понимании совпадают и равно противопоставляются сопряженной паре понятий: творение и бытие по хотению или воле. Недоговоренность Никейской формулы заключалась в другом: не было общего термина для названия трех в единстве Божества. И потому единство и неразделеность Божественного бытия оказывались выражены резче и определеннее, нежели Троичность и различия: единая сущность и три, - только числителеное без существительного... Вокруг Никейского вероопределения вскоре после собора возгорелся напряженный богословский спор. С историко-догматической стороны не представляют интереса те политические, общественные и личные мотивы, которые осложняли его и сообщали ему чрезмерную остроту и страстность. Для спора было достаточно и собственно богословских оснований. Очень многих смущал Никейский образ выражения, - непривычный и, казалось, неточный.
При тогдашнем словоупотреблении Никейская формула не выражала, казалось, с достаточной силой и четкостью ипостасного отличая и особенности Сына-Слова. К этому присоединялся соблазн Маркеллианства, к которому никейцы и сам Афанасий отнеслись, быть может, с излишней мягкостью. С догматической стороны состав так называемой "антиникейской оппозиции" был пестрым. С количественной стороны в ней преобладали консервативные епископы Востока, воздерживавшиеся от Никейского словоупотребления во имя прежних и привычных выражений церковного предания. Их объединяла вместь с тем антисавеллианская подозрителеность. Активное преобладание принадлежало "Евсевианам", как называл их св. Афанасий, - они твердо держались за Оригена и его суббординатизм, и сознательно отвергали никейский язык и Никейскую веру. К ним примыкали уже действительные, но таившиеся до времени еретики. По разсказу Сократа, сделав слово "единосущный" предметом своих бесед и исследований, епископы возбудили между собою междоусобную войну, и эта война "ничем не отличалась от ночного сражения, потому что oбе стороны не понимали, за что бранят одна другую". Одни уклонялись от слова "единосущный", полагая, что принимающие его вводят ересь Савелия, и потому называли их хулителями, как бы отрицающими личное бытие Сына Божия.
Другие, - защищавшие единосущие, - думали, что противники их вводят многобожие, и отвращалисе от них, как от вводителей язычества". В страхе перед мнимым савеллианством консервативные антиникейцы становились до беспечности неосторожны в отношении к арианам. Отгораживаясь от них общими и недостаточно ясными анафематствованиями, они старались новыми определениями заменить "никейскую веру". Отсюда "лабиринт вероопределений", как выражается Сократ. Нет надобности следить за подробностями этих споров. Достаточно подчеркнуть основные мотивы. Во-первых, во всех вероопределениях этого времени бросается в глаза намеренное воздержание от никейской терминологии. Во-вторых, основной задачей становится раскрытие учения о различии и разделености ипостасей; уже во второй антиохийской формуле (341 года) встречается выражение: три ипoстаси, которому противопоставлено слишком слабое: "одно по согласию". - В итоге долгой и смутной борьбы, запутанной насилием Кесарей, лукавством, двуличием и предательством, оказалось, что никакой символ, кроме Никейского, не может быть достаточным для выражения и ограждения подлинной православной веры. В этом смысле св. Афанасий называл Никейский символ "написанием истины".
Он зорко провидел, что раздор и смута не прекратятся, пока "антиникейцы" не придуте в себя и не скажут: "Возстав, пойдем ко отцам своим и скажем им: "анафематствуем арианскую ересь и признаем собор Никейский". Св. Афанасий ясно видел опасность богословского противления против Никейских выражений. В обстановке арианских соблазнов оно под видом савеллианства колебало православие. Старые и староподобные богословские системы оказывались двусмысленными. Новую и твердую систему можно было построить только на Никейском основании, то есть только исходя из понятия "единосущия", по которому нужно было перестроить и наладить весь логический состав богословия. И прежде всего предстояло раскрыть Никейскую веру в ее предпосылках и выводах, - в этом состояло богословское деяние св. Афанасия. Недовершенное исполнили великие Каппадокийцы, и это было опять связано с терминологическим новотворением. Различение понятий "сущности" и "ипостаси" и точное определение ипостасных признаков и свойств придали системе троического богословя законченность и гибкость. К середине 60-х годов неосторожная и неосмотрительная борьба против никейского словоупотребления подготовила внешнюю победу и рецидив крайнего арианства. Внешним признаком этой победы была так называемая вторая Сирмийская формула (357), - "богохульство Осия и Потамия", как называет ее Иларий.