Страница 24 из 107
Этот Х-ый из анафематизмов Кирилла образует один из фокусов его антинесторианской полемики. С ним связан анафематизм ХII-ый: "Кто не исповедует, что Бог Слово пострадал плотию, был распят по плоти, плотию вкусил смерть и стал перворожденным из мертвых, так как Он есть Жизнь и Животворящий, как Бог, — анафема". Острие этих отрицаний обращено против мысли о человеческом священнодействии и жертве. Смерть человека не может быть достаточна и человеческое жертвоприношение не имеет искупительной силы, — вот что стремится сказать святой Кирилл. Спасение не от людей, не от дел человеческих, но только от Бога. В этом основание кенозиса, снисхождения и уничижения Слова. И вместе с тем должно было совершиться очищение человеческого естества чрез жертвоприношение... "Страдание должно было принести спасение миру, — говорит святой Кирилл, — но Слово, рожденное от Отца, не могло пострадать в собственном естестве — и вот совершает дело спасения с великим искусством, усваивает тело, способное страдать, почему и называется Пострадавшим плотию, подверженной страданию, пребывая по Божеству вне страдания"... Ведь Спасителем Писание называет Того же, Кто создал все, — чрез Него все примирено со Отцом и "умиротворено кровию Креста Его"... "В чью смерть мы крестились? В чье воскресение и верою сооправдываемся?" — спрашивает святой Кирилл. "Ужели мы крестились в смерть обыкновенного человека?
И чрез веру в него получаем оправдание?"... И отвечает: конечно, нет, — "но провозглашаем смерть Бога воплотившегося"... Это значит: в спасительной страсти, смерти и жертве открывается для нас снисхождение Бога, а не героизм или самовозвышение человека. Это снисхождение или "кенозис" состоит, конечно, не в том, что Божество умаляется и подпадает страданию, — такой кенотизм святой Кирилл решительно отвергает, и "восточные" напрасно подозревали и упрекали его в перенесении страданий на Божество. Напротив, он всегда подчеркивает, что страдание относится к плоти, — только плоть страдательна и удобострастна; и, стало быть, только страдания "по плоти" могут быть "действительны". Но при этом, святой Кирилл утверждает нераздельность (конечно, не неразличимость) "плоти" от Божества. Страдания совершались по человечеству и в человеческом естестве, но это не были страдания "человека", самостоятельной человеческой личности. Во всех своих анафематизмах святой Кирилл говорит именно об этом. С особенной резкостью в IV-ом анафематизме: "Кто распределяет евангельские и апостольские речения, сказанные о Христе Им Самим или святыми, между двумя лицами или ипостасями, и одни из них относит к человеку, мыслимому отдельно от Слова Бога Отца, а другие, как богоприличные, к одному Слову Бога Отца, — анафема".
Прежде всего такое разделение отрицает реальность уничижения или истощания, — "ибо где же Слово умалило себя, если стыдится мер человеческих". Снова, это не означает перенесения сказуемого о человечестве на Божество, не означает смешения естеств, — но "и те и другие слова относятся к одному Иисусу Христу"... Ибо, замечает святой Кирилл, "знаем, что Слово Бога Отца не бесплотно после неизреченного соединения"... И о Слове Воплощенном не следует говорить так, как о Слове до воплощения, хотя воплощением и не прелагается, не пременяется Божество Слова. По воплощении, говорит Карилл, "все принадлежит Ему, и Божественное, и человеческое"... И вместе с тем, "величие славы" не умаляется "мерою истощания"... Иначе сказать, различие природ не означает разделения "лиц" или "ипостасей", — об Одном нераздельно сказуется неслитно-двоякое, но именно об Одном и том же. "Не устраняем различия речений, — говорит святой Кирилл, — но не распределяет их между двумя лицами"... Единый Христос есть Воплощенное Слово, а не "человек богоносный" (анафем. V); "Единый со своею плотию", т.е. вместе и Бог и человек (анафем. II); — и это есть "существенное" или естественное единство", ένωσις φυσική, а не только связь по чести, власти и силе (анафем. III).
"Мы говорим, — объяснял святой Кирилл, — что не должно называть Христа Богоносным человеком, чтобы не представлять его, как одного из святых, но Богом истинным, воплотившимся и вочеловечившимся Словом Божиим... Слово плоть бысть... И коль скоро стало плотию, т.е. человеком, то не есть Богоносный человек, но Бог, по своему изволению предающий Себя истощанию и принимающий в собственность плоть, воспринятую от жены"... Потому собственно и Христом, т.е. Помазанником, именуется само Слово в меру и в силу Его соединения с помазанным человечеством, — а не кто иной... Прославляя свое человечество, Слово прославляет Себя, а не другого. Эту мысль святой Кирилл резко выражает в двух анафематизмах: "Кто говорит, что Слово Бога Отца есть Бог или Господь Христа, а не исповедует Того же Богом вместе и человеком, поскольку Слово плоть бысть по Писаниям, — анафема"... (VI). "Кто говорит, что Иисус, как человек, был орудием Бога Слова, и окружен славою Единородного, как отличный от Него, — анафема" (VII). И еще усиливает эту мысль в IХ-ом анафематизме: "Кто говорит, что единый Господь Иисус Христос прославлен Духом, как бы пользуясь чуждою Ему силою, и от Него получил власть побеждать нечистых духов и совершать в людях Божественные знамения, а не почитает Духа, Которым Он совершал чудеса, Ему собственным, — анафема"... Ударение здесь на противоположении: "чужой" и "собственный".
Для людей Дух есть "чужой", приходящий к нам от Бога. О Христе этого никак нельзя сказать, — "ибо Дух Святый собствен Ему (т.е. Богу Слову), так же, как и Богу Отцу", — по причине тожества существа. И Слово действует чрез Духа, как и Отец... Он Сам совершает Божественные знамения Духом, как собственник, а не так, что сила Святого Духа действует в Нем, как высшее Его... В этом решительное отличие Христа от святых людей... Отсюда святой Кирилл делает выводы. Во-первых, — надлежит исповедывать Пресвятую Деву Богородицей (анафем. I), потому что Она родила воплощающееся Слово во плоти, родила "не к началу бытия, но к тому, чтобы Он, соделавшись подобным нам, избавил нас от смерти и тления". И от Девы рождается Слово, а не кто иной, — "не чрез изменение существа, а чрез соединение с видимою плотию"... Во-вторых, не подобает говорить о со-поклонении человечеству во Христе, но нужно говорить о "едином поклонении" Воплотившемуся Слову (анафем. VIII). И, в-третьих, плоть Христа была плотию животворящею (анафем. XI). Это относится и ко святой Евхаристии, где мы прославляем плоть и кровь не обыкновенного, подобного нам человека, но собственное тело и кровь Слова, Животворящего все... Этим не ослабляется единосущие плоти Христовой и нашей, — но, так как Слово есть Жизнь по природе, то делает животворящею и свою собственную плоть...
Чрез соединение и усвоение со Словом тело становится "телом жизни"... И в этом смысле, — необыкновенным... При этом разумеется "плоть одушевленная и разумная". В этом весь смысл Евхаристического общения, в котором мы соединяемся с Богом Словом, ставшим ради нас и действовавшим, как Сын человеческий. Чрез все анафематизмы святого Кирилла проходит единая и живая догматическая нить: он исповедует единого Христа, единство Лика, единство жизни.
Часть 4
4. Терминология святого Кирилла не отличалась четкостью и однообразием. Нередко он был готов говорить чужим языком. Для него слова всегда только средства. И от своих слушателей и читателей он требует и ожидает, что через слова и сквозь слова они взойдут к созерцанию. Это не значит, что он смешивает понятия, что двоится или колеблется его мысль. Напротив, в своем исповедании святого Кирилл всегда тверд, прям и даже почти что упрям. С этим связано у него известное многословие, излишество в терминологии. Он накапливает синонимы, приводит слишком много образов и подобий. Ни в коем случае не следует слишком систематизировать и стилизовать его богословский язык. В христологическом словоупотреблении святой Кирилл обычно не различает терминов: φύσις, ύπόστασις, πρόσωπоν, и употребляет их одно подле другого или одно вместе с другим, как очевидные синонимы. Все эти термина у святого Кирилла обозначают одно: конкретную индивидуальность, живое и конкретное единство, "личность". Это не мешает ему в отдельных случаях употреблять их в ином смысле, говорить о "природе человека" во Христе, отличать "ипостась" от "лица" и употреблять термин "ипостась" в прямом и широком нетерминологическом смысле. В таком широком смысле он употребляет его в известном и пререкаемом выражении анафематизмов: ένωσις καθ' ύπόστασιν.