Страница 29 из 107
Это нисколько не усекает человеческой полноты, но, без всякого принижения человеческого достоинства, означает, что человеку предлежит сверх-человеческая цель и предел, что он должен превзойти человеческую меру или "меру естества", — в преображении, в соединении с Богом... Полнота человеческого естества, не превращающегося в иное, но размыкающегося в "обожении", — этого не могли понять и признать минималисты в антропологии, — аполлинаристы и монофизиты. Они не умели мыслить это "размыкание" человеческой самодостаточности иначе, как "превращение", как выпадение из мер естества, своего рода (греч.). Они преувеличивали несоизмеримость человеческого во Христе с человеческим в нас, в "простых людях"... По другим мотивам не могли понять и принять "ипостасного" единства антропологические максималисты, — как и "обожение", оно означало для них слишком много, больше, чем того требовал и допускал их религиозно-сотериологический идеал... В Эфесе не было совершено ни несправедливости, ни ошибки. Несторий был осужден и низложен с основанием, и его осуждение было трагическим предупреждением об имманентных опасностях "восточного" богословия. История "восточного" богословия собственно и оканчивается на блаж. Феодорите. Историческая нить обрывается. Путь оказался тупиком...
И если после Эфесского собора разделившиеся епископы воссоединились на основах догматической формулы, изложенной в терминах "восточного" богословия (как впоследствии и Халкидонский орос), это не означало ни победы, ни "реабилитации" Антиохийской школы. Ибо смысл формулы определяется ее истолкованием. И это истолкование, данное Церковью, вполне исключает "восточный" максимализм. — Книга о. д’Алеса только вводит в историю этих болезненных и тревожных споров. Но в новейшей литературе это, быть может, одна из лучших книг по истории христологических движений в древней Церкви.
Часть 1
1. Феодорит родился, вероятно, в 393 году в Антиохии, в христианской семье. Он получил хорошее и всестороннее образование, христианское и эллинское; но у кого он учился, трудно с определенностью сказать. Учеником Златоуста он, наверное, не был. Вряд ли был и учеником Феодора Мопсуестийского. С детства Феодорит приходит в близкое соприкосновение с монашеской средой, но вряд ли сам жил в каком-нибудь монастыре. Жизнь Феодорита до самого его избрания на Кирскую кафедру нам не известна. Мы знаем, что он был чтецом в Антиохии, что после смерти матери роздал все свое наследство и, по-видимому, удалился в одну из Ницертских обителей, "училище любомудрия", по его выражению. Нужно думать, что он как-то проявил себя, и привлек к себе внимание. Этим только и можно объяснить его избрание во епископы города Кира в 423 г. Кир был маленьким и почти пустынным городком неподалеку от Антиохии, но Феодорит полюбил его и называл "лучшим всякого другого славного города". Он заботился о своей пастве не только в духовном, но и в житейском отношении; по собственному признанию, был "занят бесчисленными заботами, городскими и сельскими, военными и гражданскими, церковными и общественными". В тоже время он не прерывал своих связей с отшельниками и подвижниками, и сам проводил жизнь воздержанную и нестяжательную. "Я не приобрел ничего, кроме рубищ, в которые одет", — говорил он о себе под старость.
И в своей области, и в других городах Востока ему приходилось сталкиваться и с язычниками, и с иудеями, и с различными еретиками, и борьба с ними не всегда оказывалась безопасной: "часто проливалась моя кровь, — и я преждевременно ввергался в самые двери ада"... По-видимому, ему приходилось не мало ездить по Востоку, и везде он выступал с огласительным и учительным словом. Он приобрел себе почетную известность далеко за пределами своей глухой области. По его письмам этого времени можно восстановить его довольно яркий и привлекательный образ. 2. С началом несторианских споров Феодорит выдвигается в первые ряды церковных деятелей, и надолго. Можно думать, что он принимал уже участие в составлении Антиохийского послания к Несторию с увещанием не противиться наименованию Пресвятой Девы Богородицей. На анафематизмы святого Кирилла он отозвался резко и сурово, резче Андрея Самосатского. Он сомневался в их принадлежности святому Кириллу и видел в них "пустое и вместе нечестивое учение Аполлинария". Не иначе восприняли их и другие "восточные", и перед отправлением в Ефес и Иоанн Антиохийский отзывался о "главах" Кирилла, как об "учении Аполлинария". Призрак Аполлинария смущал "восточных" во всяком случае больше, чем личность Нестория. И в Ефесе хотели они, прежде всего, потребовать к ответу Кирилла.
Подозрительность их была усилена торопливостью и резкостью действию святого Кирилла на соборе. В происшедшем в Ефесе расколе Феодорит был одним из главных деятелей с "восточной" стороны. "Опять безумствует Египет против Бога и воюет против Моисея и Аарона и со слугами Его", — писал он из Ефеса к Андрею Самосатскому. В Халкидоне, на созванном императором совещании представителей обоих соборов, Феодорит резко отзывался о своих противниках, приравнивал их к язычникам, и горько замечал, что даже язычники считают обоготворяемое ими солнце и небо бесстрастными и звезды бессмертными, а египтяне почитают страстным Христа. К ним прилагает он ветхозаветные тексты о беззаконниках и отступниках. Феодорит не понимал святого Кирилла, пугался воображаемой опасности, и в увлечении неизбежно склонялся слишком близко к Несторию, называл его "сладкогласною свирелью", предстательствовал за него, защищая от "причиненной ему нечестивыми несправедливости". В сочувствии Феодорита Несторию решающее влияние имел факт "человекоубийства", т.е. низложение, как считали "восточные", "без суда и незаконно". В обсуждение воззрений Нестория Феодорит не входил, и больше всего спорил с Кириллом... С тяжелым чувством он возвращался после собора в Сирию, — ему казалось, что сгустилась "тьма мрачнейшая египетской казни", что посрамлена правая вера и восторжествовали "злые догматы".
Ему страстно хотелось мира, но "нечестивые главы" продолжали его пугать и тревожить. И в тоже время он твердо и отчетливо подводит догматические итоги спора, — скорее с Кириллом, чем с Несторием. В Кирилле, в его противонесторианских писаниях, видел Феодорит главную помеху и угрозу миру. Примирение с Египтом казалось ему возможным только под условием отказа Кирилла от всего написанного им против Нестория. И это делало необходимым пересмотр всего дела Нестория. "Анафематствовать неопределенно, без всяких ограничений, учение названного епископа значит анафематствовать самое благочестие", думал Феодорит. И решил: "на несправедливое и незаконное осуждение святейшего и боголюбезнейшего Нестория, — не соглашаться ни рукою, ни языком, ни умом". Этим и определяется положение Феодорита в истории воссоединения Востока с Египтом. В догматическом православии Кирилла он скоро убедился, но в новых и бесспорных исповеданиях Александрийского архиепископа он видел отказ от "лживого многословия" нечестивых глав, видел раскаяние и обращение "от ложного к правому", от "нечестивого умствования" к истине. И потому для него оставалось непонятной и подозрительной настойчивость Кирилла в вопросе об осуждении Нестория. Опасность несторианства оставалась Феодориту неясной. Все стоит перед ним призрак Аполлинария... Самое большее, на что он готов был согласиться, — замолчать вопрос о Нестории.
В конце концов он согласился на осторожную формулировку осуждения, — "всего того, что он говорил или мыслил иначе, чем как то содержит апостольское учение". Имени Нестория ему не хотелось упоминать вовсе в согласительных условиях... И едва ли не был прав святой Кирилл, когда в защищении своих пререкаемых "глав" против Феодорита, говорил о нем, что он "утонченно созерцает таинство, — едва в бодрственном состоянии, как будто сквозь сон и в опьянении". Во всяком случае страх пред мнимым аполлинаризмом Кирилла столь же мешал торжеству православия, как в свое время, во времена противоникейской борьбы, испуг перед мнимым савеллианством строгих Никейцев. Как в свое время призрак Савеллия заслонял реальный образ Ария, так и теперь зловещая тень Аполлинария закрывала для "восточных", и для Феодорита в их числе, весь догматический горизонт. И они предпочитали отступить в область догматической недосказанности и неопределенности. Только к концу тридцатых годов наступает, наконец, мир на Востоке, в восстанавливается согласие с Египтом, едва снова не нарушенное из-за поднятого в Едесе и Александрии вопроса о вере Феодора и Диодора. Сдержанность святого Кирилла и Прокла Константинопольского предотвратили новый разрыв. В истории этих смут Феодориту принадлежит видное место, он был, если не главою, то душою православного, хотя и подозрительного Востока. 3.