Страница 10 из 23
С гладкими боками, загорелые, довольные, одно посветлее, другое потемнее. Такие яйца смело можно есть на Пасху, не боясь расстройства желудка: шелуха – это вам не искусственные красители!
Был у нашей бабушки знакомый – знаменитый в Москве регент, руководитель церковного хора. Храм, где регентовал Николай Васильевич Матвеев, находится на улице Большая Ордынка и известен москвичам по чудотворной иконе Божией Матери «Всех скорбящих Радость». Тогда я ещё ничего не знал ни об иконе, ни о Самой Пречистой Деве Марии... Ведь бабушка водила нас в церковь один раз в год, на Пасху.
Сейчас вспоминаю всю гамму чувств, которыми наполнялось мальчишеское сердце в далёких-далёких и многим моим читателям неведомых шестидесятых годах ушедшего столетия.
Во-первых, попасть тогда на Пасху в действующий храм столицы подростку было не менее трудно, чем аргонавтам добыть золотое руно, а Иванушке из русской сказки обрести чудо – жар-птицу. Нужно было пройти, поистине, «лабиринт Минотавра» в виде заслонов и препон, составленных из патрулей милиции и комсомольцев – молодёжи, присланной с нарочитой целью – не пускать в храм подростков.
Нам с братом-близнецом не исполнилось тогда и восьми-девяти лет. Если бы не таинственный Николай Васильевич, казавшийся мне почти добрым волшебником, живые стены и цепи блюстителей «порядка» (что это за порядок – не пускать детей в храм Божий!) никогда бы не раздвинулись, не разомкнулись. Но, о чудо! Произнесено его почти никому не слышное, но могущественное слово – и проход свободен!
Уже тогда я уразумел, что советская власть не всесильна, а тем более не вечна…
Другое переживание было связано с местом в церкви, куда нас отводили во время пасхальной утрени. Как сейчас понимаю, этот укромный уголок обретался рядом с правым клиросом, которым «командовал» тот же удивительный Николай Васильевич. Вокруг меня молились люди со светлыми, радостными лицами; чуть поодаль огромный хор, как один человек, громогласно славил Христово Воскресение, а я стоял... и боялся.
Мне казалось тогда, что кто-то из близ находившихся мужчин подослан с целью следить за нами и затем сообщить «куда следует». Недетская тревога бередила тогда мою бедную душу, ещё не обращённую ко Господу в живой и радостной вере. И кажется сейчас, что благодать сходила на сердце, лишь когда мы оказывались дома у ближайших родственников, живших на Большой Молчановке, у Нового Арбата.
В хорошо знакомой мне огромной квартире (читатели ещё о ней услышат) с длинным-длинным коридором было много картин-подлинников известного русского художника Валентина Серова. Мы садились за праздничный стол, а на меня глядело со стены знаменитое полотно «Похищение Европы» (и о нём речь впереди). На быке, разрезающем волны своей могучей грудью, сидела грациозная женщина – Европа – и смотрела на меня загадочным взором.
Не знаю, как Европа, а русские люди даже в те нелёгкие годы умели праздновать дома Светлое Христово Воскресение! Здесь не было ни милиции, ни комсомольских патрулей, зато собирались сродники и друзья, милые сердцу лица. На стол ставили ароматную пасху в форме трёхгранной пирамиды, на боках которой отпечатывались голубки и заветные буквы «ХВ». Разрезались куличи (почти такие же вкусные, как у бабушки)
, и все начинали «разговляться», хотя пост моя родня тогда ещё не соблюдала. Подлинная церковность пришла к нам позднее…
Детская душа ликовала; как могла, она вслушивалась в оживлённые разговоры взрослых, вбирала в сердце пасхальное веселье, с его праздничными яствами, радостью семейного общения, ночным временем, когда почему-то совсем не хотелось спать... – но не понимала лишь одного: почему, почему хор в церкви без умолку, не переставая, на все лады пел «Христос воскресе»?
Почему родственники, ничего нам, маленьким, не объясняя, троекратно целовали друг друга в щёки с теми же словами «Христос воскресе»? Что означал ответ, который я повторял устами, не понимая смысла слов, в нём содержащегося: «Воистину воскресе!»?..
Спаситель наполнял мою душу ощущением пасхального торжества, но Сам покуда не являл Своего светлого лика; Он, наш смиренный и кроткий, долготерпеливый Господь, ведал, что время ещё не пришло... И лишь годы, годы спустя душе моей суждено будет припасть со слезами покаяния и исповедания к стопам Того, Кто оставался неизреченно милостивым, но до времени неузнанным…
Подростки
Как вы помните, дорогие читатели, природа и общение с ней значили для нас, братьев-близнецов, очень много. Войдя в отроческий возраст, мы готовы были летом день-деньской проводить у речки, на свежем воздухе, который вместе с солнцем и водой входил в число наших лучших друзей.
Сознавали ли мы своё счастье? Думаю, в полной мере – нет… Нет, потому что, купаясь в милостях Творца, не знали Его и не умели благодарить за непрестанные благодеяния. И всё же...
Иногда моя душа вдруг останавливала внимание на определённом предмете и, чувствуя его бесконечную значимость, приходила к пониманию неповторимости переживаемого момента. «Остановись, мгновенье!» «Не повторяется, не повторяется такое никогда!..»
Вот мы с братцем отправляемся на речку, предварительно решив напиться воды из родника, который бил сильной струёй из металлической трубы, поддерживаемой гнутыми скобами в горизонтальном положении. Я по обыкновению чуть поотстал и вдруг увидел, как Митя, в одних плавках, стройный, загорелый мальчик, с совершенно выцветшей от солнца белобрысой шевелюрой, подходит к источнику и наклоняется над ним, чтобы утолить жажду.
Над родником нависают ветви ольхи, покрытые сочной летней листвой. Сквозь густую крону деревьев пробиваются яркие лучи полуденного солнца и освещают смуглую фигурку брата, который стоит в центре открывшейся мне композиции.
Журчит проточная вода, она выплёскивается из трубы на блестящие камни и весело стекает вниз, туда, где стою я, созерцая заворожившую моё внимание статичную картину...
Не знаю, почему сердце внезапно подсказало мне запечатлеть в памяти увиденное… Образ цветения юности, всегда прекрасной, дышащей безыскусной радостью и довольством. Живая природа, обрамлявшая силуэт брата, напоминала первозданную красоту райского сада…
Проточная вода несла с собой жизнь, к которой жадно стремились растения, птицы,
люди...Тихий внутренний голос сказал мне тогда, что всё на земле скоротечно и переменчиво.
Сердце почувствовало прилив любви к братцу и, вместе с тем, – невнятную тревогу за его судьбу... Нам было тогда по восемь лет. А на тридцатом году жизни Господь призвал в Свои обители Димитрия, в расцвете творческих сил, предварительно смягчив сердце брата лютой болезнью, возвратив его душу к подлинной чистоте и доверию непостижимому Промыслу Божию...
А тогда мы, не задумываясь о завтрашнем дне, побежали после источника к реке, забыв об обеденном времени и бабушке, ожидавшей нас с банкой молока и тёплым белым хлебом на веранде дачи, окна которой смотрели на прибрежные холмы.
О жизнь! Воистину, ты хрупка и можешь оборваться в единочасье при недостатке здравой осторожности и особенно молитвы – дос тоянии лишь немногих счастливцев, имеющих ведение...
Вдоволь наплававшись, мы решили, «ради удали молодецкой», поднырнуть под водокачкой, вернее, под металлической пристанью, с ней соединённой. Митенька, не дав мне хорошенько подумать, тотчас блистательно осуществил намерение, вынырнув с другой стороны понтона. А я? Неуверенный в своих силах, я последовал его примеру и, попытавшись вынырнуть на середине пути, вместо того пребольно ударился макушкой о металлическое дно пристройки.
Находясь под водой, я судорожно загребал руками, плывя в кромешной темноте, чувствуя, что через одну-две секунды начну вместо живительного воздуха глотать воду. Паника не успела овладеть мной, как неожиданно я оказался на свободе и, вынырнув, жадно задышал, созерцая ослепительную синеву небес над головой…
Господи! Тебе угодно было тогда сохранить мою жизнь, глупого и нерассудительного человеческого детёныша, не успевшего ещё познать Тебя и потрудиться во славу Твоего имени!..
Ни родители, ни бабушка не узнали тогда ничего о нашей смертельно опасной проделке. Впервые я пишу об этом сорок лет спустя…