Страница 14 из 23
-------------
*См.: Рим. 11, 32.
**А. С. Пушкин «Поэт и толпа»: Не для житейского волненья, Не для корысти, не для битв, Мы рождены для вдохновенья, Для звуков сладких и молитв.
Дядя Лёня
Так мы звали мужа нашей мамы, отчима, который вполне заменил нам отца, раз оступившегося и оставившего семью. Марина (мама) в студенческие годы отличалась необыкновенной привлекательностью. Но это была не броская и тем более не хищная красота современных див, не имеющих за душой ничего, кроме желания выставлять напоказ свои сомнительные прелести.
Светлая, радостная, целеустремлённая, с длинной и толстой косой, мама конечно же была предметом внимания и бескорыстного восхищения многих сокурсников. К ним принадлежал и Леонид, скромный юноша, с удивительно приятной улыбкой и добрым, застенчивым взором. Отец его погиб на войне. За своей родительницей Леонид ухаживал до последних лет её жизни, как за царицей.
Он умел любить молча и в служении ближнему отдавал всего себя.
Входя в круг ближайших друзей мамы (уже сделавшей свой выбор), Леонид ни словом, ни делом никогда не намекнул ей о своих чувствах. Глубоко спрятав их, он самоустранился в той мере, в какой совесть подсказывала ему, как выстраивать отношения с молодой семьёй своих коллег. Время шло… Чистая и честная, мама не могла поступить иначе, нежели развестись, узнав (а разве можно утаить шило в мешке?) о неверности супруга...
Мы с Митенькой ходили тогда в детский сад. Незаметно, с великой деликатностью и ненавязчивостью дядя Лёня вошёл в нашу жизнь как ангел любви. Нелишне упомянуть, что его крестили целых три (!) раза; и всякий раз кто-то из родственников настаивал на этом, не зная об уже совершённом над ним крещении. Советская молодёжь тогда воспитывалась в материалистическом духе и, соответственно, в полном отторжении от храма с его святыней… Не тем ли замечательнее Бракосочетание проявления подлинного благородства и нравственной чистоты в военном поколении, ещё не познавшем Христа?
Я мысленно оборачиваюсь назад, и мой взор уходит в далёкое детство, в «суровую зимнюю пору», когда мама гуляла с нами в Нескучном саду, знаменитом месте отдыха москвичей. Снегу навалило много выше колен. Мы, трое мальчиков, наслаждались досугом (часов не наблюдая) и бесконечное число раз съезжали на простеньких лыжах с крутизны холма. Захлёбываясь от восторга, маленькие лыжники нарочито падали в «белые снеги», оглашая пространство радостным и беззаботным смехом.
Можете себе представить, друзья, в каких снеговиков мы превращались во время прогулки! Снег набивался в валенки, в варежки, в рейтузы, в меховые шапки, а щёки мало чем отличались от малиновых грудок снегирей, иногда слетавшихся сюда по двое-трое и опасливо поглядывавших на детвору с ветвей окрестных деревьев. Но вот время гулянья подходило к концу...
Мама уже зовёт нас в обратный путь и первая начинает подыматься на горку, по направлению к выходу из парка. За ней карабкаемся мы, облепленные с ног до головы снегом, то падая, то вставая, благодаря скользким калошам, и со смехом продолжая сизифов труд восхождения. А позади всех… Позади шёл дядя Лёня, согбенный под тяжестью трёх пар лыж, которые весили, видимо, втрое тяжелее их собственного веса, из-за густого слоя налипшего снега.
Таким он и остался в моей памяти – безмолвным спутником мамы, бесконечно терпеливым и всегда готовым с радостью услужить, проявить заботу о человеке без малейшего раздражения и неудовольствия… Вот истинная любовь, которая «всё переносит, не ищет своего и никогда не перестаёт!..»*. Не помню, чтобы дядя Лёня когда-нибудь съел при нас то, что мы называли «вкусненьким», выказал какую-либо потребность в ущерб интересам или удобству окружающих.
Вспоминаю, как уже священником, находясь вдали от дома, в Нормандии, в детском православном лагере на берегу Атлантического океана, я молился об отчиме, лёжа на кровати и повернувшись лицом к стене, тщательно скрывая вдруг набежавшие на глаза слёзы. Как же так, почему столь нежная, заботливая душа остаётся в темнице неведения Божия? Я, всегда принимавший от отчима услуги, но никогда не служивший ему, имею ведение о Милостивом Спасителе и наслаждаюсь Его благода-
-----
*См.: 1 Кор. 13, 5, 7, 8.
тью… А дядя Лёнечка боится даже взять в руки Евангелие, не желая ничего пересматривать в своей жизни?! «Господи, просвети его ум, умягчи его сердце, даруй ему счастье познать Твою бесконечную любовь и милость!» – изливала свои слёзные прошения моя душа, всё более и более согреваясь и проникаясь Христовым состраданием. Помнится, я сам тогда удивился посетившей меня молитве, которая была подобна весеннему дождю, обильно напоившему землю живительной влагой.
Прошения мало-помалу смолкли, душа успокоилась и затихла, ощущая в сердце присутствие какой-то лёгкости и непередаваемого словом мира… И что же?
Дядя Лёня оставался всё таким же последовательным отрицателем духовной жизни, хотя всегда с готовностью отпускал маму в храм Божий. Мало того, он водил к Причастию внучку, а потом и правнука, с которыми, к его чести, никогда не делился своими «убеждениями». Минуло шестнадцать лет после запомнившегося мне сердечного моления об отчиме, которое, казалось, пролилось в вечности, а не про-изнеслось во времени.
Незадолго до кончины дяди Лёни свершилось одно из самых невероятных в жизни нашей семьи чудес! Он согласился наконец-то принять батюшку из находящегося в моём настоятельском ведении храма и… покаявшись, приобщился Святых Христовых Таин!
– Как, как это получилось? – спрашивал я своего собрата.
– Совершенно естественно, просто; дядя Лёня исповедался так, как будто делал это в течение всей жизни – «с чувством, с толком, с расстановкой», – отвечал священник…
Мне кажется, что его душа сравнима с прекрасным подснежником, раскрывшим свои полупрозрачные лепестки на снежном насте. Бесконечная благость Божия соделала душу раба Божия Леонида Христовой ученицей прямо на смертном одре! Он перешёл в мир иной в радостном изумлении от открывшегося ему Божественного света. Кончина стала для дяди Лёни началом духовного ученичества в небесной школе богопознания.
В какую меру мерил он на земле, будучи для всех нас и слугой, и нянькой, и посыльным, той мерой и возме-рилось ему в вечности. Неизъяснимы пути жизни человеческой, не зря именуемой судьбой, судьбами Божиими. Один лишь Господь знает, какими стезями ведёт Он ко спасению Своё создание… Поистине, во всяком народе творящий добро приятен Богу, Который воздаёт каждому по делам его*…
---------------
*См.: Деян. 10, 5; Рим. 2, 6.
П. Н. Барто
Павел Николаевич Барто. Так звали моего деда по материнской I линии. Он был из хорошего рода, | восходящего, как гласит семейное I предание, к легендарному шот- ' ландскому флибустьеру, последнему морскому разбойнику Северных морей Европы, – по фамилии Барто. Недавно я узнал, что этот шотландский род известен как Бартоломью, что сходно с именем апостола Варфоломея.
Впрочем, мать деда, моя прабабушка, Лидия Эдуардовна, была чистой немкой, что отразилось и на внешности, и на характере Павла Николаевича. В юности он занимался балетом, всю жизнь посвятил изучению птиц и их повадок, а главное, имел несомненное поэтическое дарование. Дедушка в молодых годах был очень хорош собой. Впоследствии он отличался изысканными манерами и осанистой представительностью, которые производили неотразимое впечатление на прекрасную половину человечества.
Павел Николаевич Барто рано женился. Его первой избранницей стала Агния Волова, которая уже никогда не пожелала расстаться с романтической фамилией мужа. Их брак не был счастливым, во многом из-за различия религиозных убеждений. Единственный сын, красивый мальчик Эдгар, погиб во время велосипедной прогулки, отпросившись покататься «на полчасика» перед обедом.
Двадцатилетнего юношу насмерть сбила машина... До сих пор в архивах деда хранятся маленькие книжечки тридцатых годов, написанные в соавторстве мужем и женой – Павлом и Агнией Барто. По ним учились читать в Советском Союзе все дети: «Девочка чумазая», «Танечка, не плачь» и другие. Вскоре после развода
Павел Барто встретил мою бабушку Любовь и венчался с ней.
Дед был убеждённым эстетом и более всего ценил в жизни красоту. Это особенно проявлялось в бытовых мелочах, что для нас, внуков, служило, несомненно, положительным моментом. До сих пор передо мной стоит лицо дедушки. Острый, как у птицы, нос с характерной немецкой горбинкой; красиво обрамлённый тонкими губами рот; выразительные глаза с быстро меняющейся гаммой взоров, от добродушно весёлого до отчуждённо обидчивого.