Страница 15 из 23
Дед был прекрасно физически развит и следил всю жизнь за своей фигурой. Одетый всегда с иголочки, в безукоризненно чистой одежде, он, пожалуй, с юности мог быть назван джентльменом среди своих сверстников, а тем более среди молодых мужчин довоенной эпохи.
После войны союз с моей бабушкой, к сожалению, тоже распался, но присутствие дедушки Павла было всегда ощутимо в нашей мальчишеской жизни. Помнится, как вместе с бабушкой мы, близнецы, посетили дом деда во Львове, где он жил со своей последней женой Ренатой Николаевной Виллер вплоть до их переезда в Москву. Мне, семилетнему отроку, запомнился чудесный, утопающий в зелени город Львов, с его парками и изящными домами западной архитектуры.
В доме деда царил конечно же идеальный порядок! Рената, немка по происхождению, до сих пор здравствует и живёт в родной для себя Германии… Вот дедушка садится завтракать (мы примостились по обе стороны от него, словно воробьишки близ вальяжного голубя). На столе – удивительные полупрозрачные чашечки и блюдца из тонкого немецкого фарфора, серебряные чайные ложки с вензелями – остатки былого дореволюционного великолепия… Дед картинно вкушает домашний творог, политый смородиновым вареньем, так называемым «витамином»… Нам страшно даже вздохнуть, не то что проглотить изысканное яство…
Вот Павел Николаевич выводит меня в палисадник. Там, как немецкая армия на плацу, в геометрическом порядке высажены петрушка, укроп, редис, салат, в художественном обрамлении ноготков и фиалок. Поэт очень любил цветы, без устали с ними возился и, казалось, знал наизусть все названия культурных садовых растений…
Мы идём по роскошному львовскому парку… Дед буквально приказал мне разделить с ним прогулку. Проявив поначалу строптивость, при первом соприкосновении с природой я был уже полностью ею поглощён. Дед заставлял меня прислушиваться к щебету пичужек… и безошибочно определял голос малиновки, пеночки-веснички, зяблика и прочих своих друзей. Он действительно любил их.
В его стихотворных сборниках пернатые оживают и как будто начи нают петь. Оформляли книги талантливые художники, такие же, как дед, патриоты леса и его обитателей.
Вы помните, друзья, что воздействие Павла Барто на женский пол было весьма велико. Особенно это проявлялось в отношении кассирш, билетёрш, смотрительниц музеев, которые, увидев дедушку, цепенели и безмолвно пропускали его всегда и всюду. Однажды, встретившись с неожиданным сопротивлением, дед широко раскрыл глаза, с таинственным видом извлёк из нагрудного кармана писательское удостоверение и медленно, чётко произнёс фразу с интонацией риторического вопроса: «А что если я детпис*?..».
Оглушённая привратница самоустранилась – и вход оказался свободным, как и всегда. В этом отношении он умел проходить сквозь стены.
Может быть, его визит к декану филологического факультета Московского университета во многом поспособствовал тому, что я был определён в студенты, хотя мне не хватало половины балла для зачисления по результатам сданных экзаменов.
На меня дед возлагал особые надежды, видя во внуке продолжение своего литературного дара. Но Бог помог и мне послужить его бессмертной душе. Дед не был церковным человеком, как и многие представители русской интеллигенции двадцатого века. Отказавшись некогда сотрудничать с «органами», он был
----------------
*Сокращение в духе советского времени – детский писатель.
**Протоиерей Вячеслав Резников – клирик храма Покрова
Пресвятой Богородицы в пос. Черкизово Пушкинского района Московской области. Скончался в 2011 г.
предан литературному забвению как писатель, в отличие от своей многоуспешной первой супруги, ставшей детской поэтессой номер один в советской стране.
Однако не сломленный испытаниями Павел Барто придерживался высокого суждения о своём призвании. Иногда он говорил, что приобщается Божеству в самом процессе поэтического творчества. Всю жизнь он вёл дневники, с немецкой пунктуальностью и кропотливостью, оставив после себя целые чемоданы толстых тетрадей, исписанных мелким почерком.
Не знаю, суждено ли было воз-вратиться служителю музы в лоно Матери Церкви, если бы не испытание, ниспосланное свыше – онкологическое заболевание. Оно истощало силы деда Павла, который всегда отличался удивительной внешней динамикой и живостью характера. Тяжело ему было оказаться поверженным на одр болезни. Мне, тогда студенту университета, удалось познакомить дедушку с талантливым московским проповедником, священником Вячеславом Резниковым**.
Маститому художнику слова импонировало, что тот окончил в своё время литературный институт. Батюшка нашёл общий язык с поэтом-орнитологом, исповедовал его и приобщил (впервые, с детских лет) Святых Христовых Таин. Наконец-то дед ожил душой и воистину стал причастником Божества! До революции его крестили в храме святых апостолов Петра и Павла в Лефортове.
Неподалёку от родной церкви он и обрёл место своего упокоения – на Введенском (Немецком) кладбище, близ своих пращуров и сродников. От могилки всегда веет чистотой, опрятностью и покоем… На этом же надгробье его верная спутница Рената, протестантка по крещению, уже приготовила табличку для себя, где выгравирован год её рождения, но отсутствует дата кончины…
Теперь я понимаю, сколь многим обязан своему дедушке Павлу и тому высокому образу джентльмена, которому он старался соответствовать от юности до пожилых лет. И это несмотря на то, что в наших жилах течёт кровь последнего шотландского флибустьера. Конечно, если верить семейным преданиям «старины глубокой»…
Н. Н. Бобринский
Обращаясь к далёкому детству, мы время от времени вспоминаем тех людей, чьё присутствие в нашей жизни стало значимым, а слово – путеводной меткой, спасительным предостережением, мудрым наставлением.
В этой главе я расскажу о Николае Николаевиче Бобринском, потомственном русском графе, близком друге моей мамы. С семейством Бобринских мы (Митя и Тёма) познакомились тогда, когда бабушка привела нас в гости к Марии Алексеевне Бобринской, урождённой Челищевой, едва ли не последней фрейлине Императрицы-Мученицы. Я помню эту красивую, спокойную пожилую даму (
язык бы не повернулся назвать её старухой), с безупречной осанкой и приветливым лицом. Она ютилась вместе со своим сыном Николаем в небольшой квартирке*, которая, на самом деле, была осколком старого мира – подлинной и неведомой нам, детям, России. Пока бабушка чаёвничала с аристократической подругой, нам предоставили возможность рассматривать чудные иллюстрации из дореволюционных фолиантов.
Насколько я помню, это были изображения французских гобеленов с самыми разнообразными сюжетами: от охотничьих сцен до дворцовых интерьеров. Внушительные размеры книги, которую мы молча перелистывали, вызывали у нас, малышей, невольный трепет.
Позднее, в юношеские годы, я узнал, что Мария Алексеевна, выселенная из своего дворца, никогда не злилась на советскую власть, не осуждала её, она просто… её не замечала. Под стать матери был и сын – Николай: огромного роста, с сократовским лбом, густыми усами и добрейшими глазами за стёклами очков. Он ещё школьником имел смелость (в сталинские-то годы!)
называть себя монархистом и, казалось, был неспособен ни на какие сделки с совестью. Более тесно я стал общаться с ним в свои сту-
-----------
*Напротив их родового особняка по Трубниковскому переулку.
**О времена! О нравы! (Цицерон).
денческие годы, потому что Николай Николаевич работал в книгохранилище университетской библиотеки на Моховой. О, как он встречал меня на месте своих учёных трудов! В неизменном чёрном костюме, обыкновенно сдержанный и даже, на первый взгляд, немного суровый, граф едва лишь начинал разговор, весь расплывался в улыбке, так что черты его благородного русского лица становились необыкновенно приятными.
И особенно запомнились глаза – они суживались и искрились светом дружелюбия, уважения и внимательности к собеседнику, чем мы, молодые люди 70-х годов, не были слишком избалованы.
Николай Николаевич много сил отдавал народившемуся Дворянскому собранию и тяжко вздыхал, видя мелко-травчатость современных ему потомков великих отцов. Ему приходилось до хрипоты отстаивать первый параграф устава Дворянского собрания – православное исповедание его членов! O tempora! O mores!**
Вспоминаю, как, прогуливаясь со мной в направлении храма по 2-му Обыденскому переулку, Николай Николаевич говорил с присущей ему манерой вкладывать в каждое слово всю сердечность его удивительной души:
– Тёмочка, запомните: чуть только Вам станет плохо, нехорошо, гадко на душе, – тотчас бегите в храм, благодать Божия всё поправит и образует. Уж пожалуйста, запомните мои слова.