Страница 16 из 23
Одно время у нас в доме собирался небольшой кружок ревнителей классических языков. Мы, под руководством «архивного юноши» (Михаила Селезнёва), делали первые шаги в чтении Евангелия на греческом языке. Являлся на уроки и смиреннейший Николай Николаевич, с книгой под мышкой. Я украдкой подсмотрел – это оказались записки Юлия Цезаря «О Галльской войне», в подлиннике (то есть на латыни).
Когда наступал черёд Николая Николаевича, он весь выпрямлялся от благоговения, и своим густым, низким голосом трубил (наподобие диаконского храмого чтения Священного Писания): «Мака-а-ри-и (блаженны)…». Нам невольно передавалось его настроение и нелицемерный пиетет к слову Божию.
Но особенно впечатляло меня его отношение и обращение с супругой Верой. Уже немолодая, с болезненным цветом лица, немногословная, она любила приходить с мужем в храм Илии Обыденного. Нужно было видеть, как Николай Николаевич бережно вёл свою вечную спутницу под локоток, как нежно поддерживал на ступеньках церковного крыльца! Стоя рядом с ней на службе, он воистину походил на Ангела-Хранителя.
Николай Николаевич старался предугадать малейшие желания супруги. Чтобы лучше расслышать её, трогательно склонял свою главу, приближая ухо к устам жены. При этом он широко раскрывал глаза, смотря куда-то вперёд, и в такт её словам каждый раз кивал, в знак согласия и готовности тотчас исполнить поручение.
Обращался Николай Николаевич к своей благоверной по-старинному – «душенька». В этом слове – всё его сердце: любящее, заботливое, деликатное, осторожное, сверхпредупредительное…
Он не выносил советскую власть и презирал всё, что с нею связано. Брезгливо морщился, когда приходилось обсуждать так называемую «современную действительность». Словом «гадость» он называл (по-детски) то, что было неприятно и неприемлемо для его аристократического вкуса и незамутнённого чувства правды: от пошлых уличных словес, соответствующих им реклам, до политических реверансов и недомолвок, именуемых ныне «толерантностью».
Он жил благородно и, как жил, так и отошёл ко Господу своему – с верой и надеждой на воскресение мёртвых.
Мог ли я, будучи отроком, думать, что мне, уже как священнику, придётся участвовать в его отпевании в любимом нами обоими Ильинском храме, что в Обыденском переулке?! Он покоился в гробу строгий и торжественный, истинный верноподданный царя земного и Царя Небесного, уйдя с упованием в мир иной и оставшись неосквернённым этим миром, который лежит во зле*...
Почему-то я убеждён, что таких людей уже не встретишь на русской земле, хотя верю, народится ещё немало хороших и верных сынов Отечества. Ценно то, что Николай Николаевич вместе с Родиной испил горькую чашу страданий, но они отозвались в его благородном и смиренном сердце небесной сладостью спасения…
---------
*1 Ин. 5, 19.
Ю. А. Пестель
В отроческие годы у меня был удивительный старший друг, как говорили, отдалённый потомок декабриста – Юрий Анатольевич Пестель. Казалось бы, что могло связывать столь разновозрастных и непохожих друг на друга людей, старика и отрока? Ответ, наверное, вас удивит. Английский язык. Дело в том, что лет с двенадцати мною завладело желание выучить английский язык так, чтобы он доставлял мне удовольствие.
Несмотря на обу -чение в двух специализированных английских школах, ничего, кроме жалких, адаптированных (для советских школьников) книжек, я читать не мог. Желание – великая вещь! Недаром в детстве нас учили: «Если чего-нибудь очень сильно захочешь, обязательно этого достигнешь». Мне было тогда невдомёк, почему же это так. Ныне я хорошо знаю слова церковного песнопения: «Вся бо твориши, Христе, токмо еже хотети…».
То есть: Господи, Ты всё исполняешь, лишь бы мы действительно желали этого. И трудились над осуществлением задуманного, добавят читатели.
Так что же? Каждый воскресный день (в церковь нас никто тогда не водил) я обкладывался английскими словарями и, раскрыв не что-нибудь, а «Записки Пиквикского клуба» Чарльза Диккенса, принимался за чтение, с обязательным выписыванием незнакомых слов. Почему-то они все оказывались незнакомыми… Невероятно, но пыл мой не охладевал, и я завёл особые толстые тетради по 40 копеек, куда выписывал все неизвестные мне слова, дополняя их производными, равно и фразеологическими оборотами, почерпнутыми из вокабуляров* .
Свои тетради я регулярно просматривал от корки до корки, и это не вызывало у меня ни утомления, ни раздражения на английский язык. Можете догадаться, что через год-два я уже свободно говорил, изъяснялся и переводил, в меру, сообразную с моим юным возрастом… А причём здесь Ю. А. Пестель? Он, прекрасно владея английским, имел немало друзей за границей, которые присылали ему художественную литературу с Запада. До этих-то современ-
--------
*Словарей (англ.).
ных романов и я был весьма охоч, что способствовало нашей столь интересной для меня дружбе. Почитатель западных писателей, Пестель охотно делился со мной чуть ли не каждой новой книгой, а мы потом вместе обсуждали её во время наших коротких встреч где-нибудь у родственников.
Это был воистину «английский джентльмен». Всегда подчёркнуто аккуратный, в накрахмаленной белой рубашке, в строгом костюме, он жил убеждённым холостяком в какой-то московской каморке. С европейским породистым профилем, интеллигент до мозга костей, Юрий Анатольевич мог быть кем-то назван неудачником. Вопрос лишь в том, в чём полагать успех?
Расскажу вам вкратце его печальную историю. Блестящий молодой человек красивой наружности, он, должно быть, заметно выделялся в 30-х годах XX века на фоне обычных советских людей, желавших походить друг на друга! В собственный день рождения Юрий Анатольевич вошёл как-то в свой департамент и, с улыбкой посмотрев на сослуживцев, задорно спросил: «А где же «поток приветствий?».
В этот же вечер он был арестован, и чёрный «воронок» навсегда разлучил его со своей семьёй. Ему дали 10 лет лагерей строгого режима на лесоповале, где безвинный страдалец потерял кисть правой руки, раздробленной стволом дерева, и потому впоследствии всегда ходил в чёрной перчатке. Мы, дети, со страхом посматривали на неё, ведь рука была неживая (а что такое протез, мы ещё не знали).
Читатель недоуменно спросит: за что На склоне лет же столь суровое наказание? Дело в том, что в советских газетах в день рождения Иосифа Сталина печатали телеграммы со всех концов страны, направленные «великому вождю». Обыкновенно их помещали под общим заголовком «Поток приветствий»… Да, воистину, слово – не воробей… – по мудрой русской пословице.
После лагерей и нескольких лет поселения личная жизнь Юрия Анатольевича не сложилась, в Москве его приютила одна сердобольная душа, комнату которой он и унаследовал. Я помню его уже пожилым человеком, с неизменной галантной улыбкой на лице. Он всегда сохранял достоинство и вызывал к себе невольное уважение. Пестель дружил с моей бабушкой, изредка бывал у нас в московской квартире, но чаще мы встречались с ним летом
-------------
*Большое село близ г. Ступино.
на даче, в Соколовой Пустыни*, на реке Оке. Помню единственный случай, когда мы, «Митенька и Тёмочка», сумели вывести из себя даже хладнокровного и невозмутимого Пестеля (его почему-то все привыкли звать не по имени-отчеству, а по благородной фамилии).
В саду, за столиком, сидели взрослые. Бабушка угощала своих друзей чаем с малиновым вареньем. Шёл неспешный, непонятный детям разговор, к которому мы даже не прислушивались. Среди гостей – Юрий Анатольевич Пестель и Игорь Константинович Станиславский (с ним читатели встретятся в следующей главе). Мы с братцем развеселились не на шутку, раззадоренные стрекозами и шмелями, которые, не соблюдая никаких правил приличия, летали над кустами цветущего рядом шиповника.
Нарушив мирное течение интеллектуальной беседы почтенных стариков, мы принялись гоняться друг за другом, бегая вокруг стола с громкими восклицаниями, рискуя смести наземь чашки с горячим чаем. С явным неудовольствием наблюдая за сорванцами в трусиках, Пестель внезапно приподнялся и раздражённо воскликнул: «Прекратите мельтешить пупками!». Мы тотчас осеклись и, виновато озираясь на указующий перст Були, поплелись в дом, где минуты через две… продолжили свою ребячью игру.