Страница 18 из 23
Маленькие Круги, дети Германа, представлялись нам, малышам-близнецам, исполинами, которые, однако, всегда радушно принимали нас и охотно приобщали к своим забавам.
Мы жили на противоположном краю Соколовой Пустыни, огромного села, на изрядной части которого стояли дома дачников. Особенно мне врезался в память Ольгин день, когда в усадьбе Кругов праздновались именины хозяйки. Там собиралась вся родня. В нашем доме по обычаю пекли к этому дню пирог из сладкого песочного теста со свежими вишнями, присыпанными сахарной пудрой.
Несли его к Кругам совершенно особым образом. Нас с Митенькой обязательно во что-то наряжали. Братцу везло больше, чем мне: он очень вписывался в образ русоголового Ивана-Царевича. А вот мне, субтильному, доставалась роль сестрицы Алёнушки… Помню, с каким ужасом я всё-таки давал закрепить на себе кокошник, а запястья обмотать яркими зелёными лентами, в качестве украшения.
Разумеется, подобные номера проходили лишь благодаря нашему дошкольному возрасту. Однако отступать было некуда – именно нам поручали нести этот знаменитый и удивительно ароматный пирог, вкус которого до сих пор у меня на устах. Вспоминаю, каким сильным смущением отозвалась в моей душе нечаянная встреча с похоронной процессией, шествовавшей в сопровождении небольшого духового оркестра.
Мы были ещё слишком далеки от осмысления человеческой кончины, а смерть, если и врывалась в наш детский мир, то представлялась грозным и страшным в его обречённости явлением… Впрочем, подобные «экзекуции» с переодеванием в девочку были лишь одной минорной нотой в мажорном потоке жизни. Она в поместье Кругов всегда била ключом. Хозяин, типичный обрусевший немец, не слишком ласковый, но гостеприимный и улыбчивый, постоянно что-то изобретал, что приковывало к его загадочной высоченной фигуре наше детское внимание.
Вот мы переплываем Оку (казавшуюся тогда огромной) на хорошо просмолённой деревянной двухвёсельной лодке, собственности Кругов. Сам Герман стоит на носу в тёмных плавках и, приставив ко лбу правую ладонь козырьком, по-капитански всматривается в противоположный берег. В лодке – явный перегруз: пять-шесть детей малого и среднего возраста в заботливых объятиях женщин, не считая двух рослых юношей на вёслах.
Ока – река весьма быстрая и коварная, по причине большого количества отмелей. Герман Карлович, любивший быть в центре событий, внезапно и громко (как будто из рупора) возглашает:
– Внимание, внимание! Невиданный научный эксперимент! Головокружительный прыжок в воду с носа корабля!
Ольга, его супруга, зычно молит:
– Герман, я тебя прошу, не делай этого! Герман, прекрати сейчас же! У нас же в лодке дети!
Но профессор, очевидно, уставший от всегда дремлющих студенческих аудиторий (и ещё более – от бесконечного чтения собственных лекций), приходит в большее возбуждение. Глаза его горят озорным блеском. Он вытягивает вверх руки и… победоносно улыбаясь, сигает рыбкой вниз! Нужно же было ему выбрать такое место в середине течения реки, где глубина – всего лишь два вершка с половиной!
Несчастный гигант врезается головой и плечами в песок, к вящему ужасу сидящих в лодке, которая едва не опрокидывается от сильного толчка. Удивительное – рядом: если память мне не изменяет, ныряльщик, вопреки очевидности, отделался лишь лёгким испугом, не сломав ни шеи, ни позвоночника, и с бравым видом через каких-то полчаса уже бегал на противоположном песчаном отло гом берегу реки, гоняя с детьми футбольный мяч и делая огромные прыжки по 2-3 метра длиной…
А вот Герман Карлович возглавляет коллективный поход за грибами. Шагая быстро и размашисто, наподобие Петра Великого, он далеко опережает всех нас и скрывается среди зелёной мягкой хвои недавно посаженных молодых лиственниц. Оттуда, из среды деревьев, доносится до нас его волевой, громоподобный призыв:
– Скорее, скорее сюда! Все собираем найденные мною грибы, ещё неизвестные науке!
Добравшись до лужайки, посреди которой стоял наш добродушный гигант, мы увидели множество грибов, весьма напоминавших маслята, но только огненно-красного цвета. Уступая справедливому подозрению, Ольга вопрошает своего «повелителя»:
– Герман, ты можешь сказать, что это за грибы, каково их название?
– «Встретимся в больнице», – совершенно невозмутимо, с научным бесстрастием отвечает хозяин*...
Было бы несправедливо умолчать и о ближайшем соседе Кругов, который являл им полную противоположность и по образу жизни, и по роду занятий, однако полностью завораживал наше внимание в редкие минуты посещения его дачи-поместья. Это знаменитый скульптор-анималист Дмитрий Владимирович Горлов. Если у Кругов на даче было мало порядка, жили они широко, шумно и несколько небрежно, то у Дмитрия Владимировича господствовали тишина, творческий покой и ослепительная чистота.
Вокруг добротного двухэтажного дома в русском стиле всегда благоухали прекрасно ухо-
----------------
*Это были «лиственничные маслята», грибы вполне съедобные.
женные клумбы цветов, сменяя одна другую в течение трёх летних месяцев. Цветочным орнаментом были расписаны хозяином даже внешние стены дома. Но главное сокровище скульптора – это его знаменитая мастерская. В совершенстве зная свой предмет, он с непередаваемым искусством ваял, лепил, рисовал зверей и птиц, от малых форм до великих: волков, лосей и медведей, изображённых в натуральную величину.
Можно было бы часами созерцать это царство русской фауны, если бы взрослые не давали нам, детям, знак, что необходимо соблюдать приличия – и, следовательно, ретироваться. Несколько раз мне посчастливилось ребёнком слушать в уютной гостиной Дмитрия Владимировича вдохновенную поэтическую декламацию моей тётушки Сусанны Павловны Серовой; хотя по малолетству, не умея ещё отдавать должное творческой работе мысли, я больше внимания уделял вкусному, пахучему травяному чаю и сладостям.
Если бы меня сегодня спросили, что мне особенно запомнилось в личности Дмитрия Владимировича Горлова, я бы ответил: глаза. Живые и одухотворённые глаза ребёнка. По ним можно было сказать, как глубоко чувствовал и напряжённо жил этот удивительный, непохожий на других человек в скромном пиджачке и неизменной беретке на голове. Сейчас, мне кажется, я начинаю понимать причину этого жизнерадостного взгляда.
Человеку дано радоваться благим делам рук своих, рук, способных к творчеству, воспроизведению красоты Божьего мира. Этой радостью поделился со своим разумным созданием Сам Творец...
Серовы
Я уже не раз упоминал, друзья, о старинной, полной тайн и загадок квартире непревзойдённого мастера русского портрета, Валентина Серова, потомки которого жили на Большой Молчановке, в Москве. Общение с ними было для нас всегда праздником. Может быть, ещё и потому, что мои родители – «физики», представители строгой научной мысли, а Серовы – типичные «лирики»: музыканты, скульпторы, литераторы.
Их всегда окружала особая творческая атмосфера, много отличавшаяся от нашего дома, более спокойного и строгого.
Заводилой был сам внук художника, Дмитрий Михайлович Серов, профессор московской, а впоследствии и петрозаводской консерваторий по классу рояля. Сколько себя помню, он, красивый мужчина, с внешностью американского артиста (орлиным носом, обаятельной улыбкой), принимал у себя дома многочисленных аспирантов; в гостиной зале постоянно звучала классическая музыка, раздавался громкий смех и шутки… Успев побывать и потрудиться в Китае, дядя (
напоминаю, моя тётка Сусанна вышла за него замуж) был заядлым путешественником, непоседой и балагуром, что, наверное, не так уж легко давалось его домочадцам. В моей памяти осталась удивительная поездка с дядей в Крым, в Судак, когда я первый раз в жизни увидел море. Выж женные крымские горы, прикрытые пологом синего неба, сползающие по склонам виноградники с зеленеющими там и сям незрелыми гроздьями и, конечно, море – неуёмное, то ласковое, то грозное, предмет вожделения и детей, и взрослых.
Двенадцатилетним отроком мне довелось ночевать в доме-музее Максимилиана Волошина, с творчеством которого я познакомился лишь много лет спустя. Положив меня на какой-то топчан, смотритель дома доверительно шепнул мне, что на нём
спал сам Осип Мандельштам, на что я с благодарностью улыбнулся, хотя ещё не знал тогда этого имени.
Помню наше авантюрное путешествие в Новый Свет, добраться до бухты которого невозможно, кроме как по страшно опасной тропинке вдоль отвесных скал. Кое-где нужно было прыгать, созерцая под собой бездну и грозно шумевшую у прибрежных скал морскую стихию. С ужасом и внутренним негодованием я следовал за бесстрашным потомком художника, ловко прыгавшим по этой гиблой тропке, представляя себе, что бы сказала моя мама, узнай она, в какие приключения втянул меня обожаемый дядюшка.