Страница 19 из 23
Слава Богу, всё обошлось благополучно, но с тех пор я не выношу высоты, руководствуясь мудрым изречением Псалтири: Небо небесе Господеви, землю же дад сыновом человеческим*. Кажется, что эта затейливая тропка над пропастью весьма точно изображала стиль жизни Дмитрия Михайловича, подвижного, неуто-
----------
*Пс. 113, 24.
мимого шутника и рискача, а вместе с тем реликтового представителя русской культуры в её осколках и остатках.
Не обойду молчанием его двоюродную сестру Ольгу Александровну Хортик, которую за малый I рост и удивительно покладистый характер все, даже дети, звали Олечка Создавалось впечатление, что серьёзного и полнозвучного имени Ольга для неё просто не I существовало. Прекрасный знаток французского языка, она, вкупе с Дмитрием Михайловичем, много переводила из литера-' турного наследия французских композиторов, что окружало её образ особым ореолом.
А теперь напишу кое-что весьма позорное о себе самом. Олечка вместе с Катей, дочкой Дмитрия Михайловича, нередко бывали в Париже, откуда привозили всякие изящные и диковинные вещи. Сами понимаете, какими глазами мы, желторотые близнецы, смотрели тогда на французские шоколадки, жевательную резинку и прочую ерунду. Как-то раз добрые родственники выполнили наше горячее желание и привезли нам… джинсы.
Голубые, из грубой материи, прошитые толстыми нитками, – самые настоящие джинсы! Заполучив штаны, я носился с ними, как с писаной торбой. И помнится, перед сном даже поцеловал их и нежно погладил, словно боясь, что к утру они улетят обратно в Париж или растворятся в воздухе! До сих пор мне стыдно за это ребячье идолопоклонство, в котором, кстати, я позже сердечно покаялся на своей первой исповеди!
Какие только глупые пристрастия ни завладевают бессмертной человеческой душой, лишённой Божественного света веры и разума, молитвы и любви ко Христу!
В завершение расскажу о знаменитой картине художника «Похищение Европы», которая (как знают читатели) висела у Серовых в гостиной зале. Помню, мальчиком я всматривался в это бездонное полотно и с тревогой следил глазами за античным Зевсом, в образе могучего быка, который похищает прекрасную Европу, смуглую волоокую девицу, опустившую колена на холку животного и держащуюся рукой за его изогнутый рог.
Вал за валом накатывают волны на отважных путешественников; морская пучина грозится поглотить их обоих, но бык, уверено рассекая воду своей мощной грудью, твёрдо держит курс в неизвестном мне направлении. «Куда, куда ты удалилась?» – теперь вопросил бы я заворожённую античным кумиром Европу… «Что ищешь ты в стране далёкой, что кинула в краю родном?
» Тогда, будучи отроком и сочувствуя прелестной Европе, я, безусловно, не мог понять и осмыслить её трагического отступления от исконной христианской веры во тьму языческих представлений и заблуждений…
А всё же многому, многому может научить нас, русских, некогда просвещённая Европа. И уважению к закону, и трепетному отношению к культуре, умению бережно сохранять исторические памятники, и благородной сдержанности, такту в человеческих отношениях. Боюсь, однако, что главное (уже не юная, а одряхлевшая в своём земном странствовании) Европа потеряла – живую и зрячую веру в Победителя смерти Христа и любовь к Его прекрасной Невесте – Матери нашей Церкви.
Утеряв главное, сумеет ли гордая Европа сохранить второстепенное, то, что было перечислено мною выше? Я не пророк, но опасаюсь, что с живой водой подлинного христианства она, бедная, готова выплеснуть и своего ребёнка – силу законной правды и «любовь к отеческим гробам», красоту внешних форм и культуру человеческого общения.
Надвинувшийся на нас XXI век, с его пресловутой «эрой водолея» и постмодернизмом как стилем жизни, вполне доказывают это…
Неверие
ХХ век берёг наше детство, но и настойчиво отстранял нас от света Христова. Все мы были в этом отношении детьми «пионерского подземелья». Родные боялись говорить нам о вере, а чужие не боялись растлевать детские души неверием. Бедные школьники! Как легко вы и поныне улавливаетесь всякого рода прельщениями и обманами, особенно если они «спускаются сверху», то есть санкционированы «вышестоящими инстанциями»!..
Помнится, в классе седьмом нам объявили, что в школу грядёт некто по фамилии… Чертков. Он приобрёл известность ещё в 60-е годы, когда, будучи студентом Московской духовной академии, с шумом отрёкся от веры. Не буду перечислять имена знаменитых «отступников», по комсомольской путёвке засланных в
учебные заведения Патриархии, и конечно же с провокационными целями. Об этом мы, школьники, разумеется, ничего тогда не знали. Нашему классу было поручено приготовить зал для почётного гостя. Привыкши всё делать старательно, я, несчастный, с усердием тащил и заботливо устанавливал кресло, послужившее седалищем для лектора, охотника за детскими душами.
Человек средне-пожилого возраста начал свою лекцию с перечисления диковинных дисциплин (от гомилетики до герменевтики), с которыми он познакомился на академической скамье. Благоговейное отношение к гостю возрастало по мере оглашения им невероятного количества богословских предметов, изученных в духовном заведении. А затем он стал исповедоваться в собственном безбожии и несовместимости веры в Бога с «реальной» жизнью.
Не могу сказать, чтобы мне запомнились его доводы, но сердце внимало изощрённым речам с полным доверием и воодушевлением. Впечатлённый необычной встречей, я прибежал из школы домой (она находилась неподалёку)* и застал одну лишь бабушку. Буля лежала на
-----------
*С четвёртого класса я учился в 29-й спецшколе на Кропоткинской улице (Пречистенке), а родительский дом находился на улице Остоженка, в центре Москвы.
кровати в своей комнате в синей шерстяной кофте и читала любимого ею Диккенса, сдвинув к кончику носа очки в толстой оправе.
– Буля, Буля, ты знаешь, какой интересный дяденька к нам в школу приходил сегодня! – залился я соловьём. – Он столько всего знает, учился в Духовной академии, говорит по-гречески, по-латыни! А потом он отрёкся от Бога, когда к нему пришло прозрение… Представляешь себе?!
Бабушка взглянула на меня с печалью и тихо сказала:
– Тёма, я думаю, что он не может быть хорошим человеком...
Её ответ меня буквально взбесил. К сожалению, я не помню произнесённых мною тирад, видимо, это было что-то кощунственное, дерзкое и обидное для бабушки. В ответ она не проронила ни слова. В раздражении я выбежал из комнаты…
Через некоторое время Буля решила завести меня в церковь (храм во имя пророка Илии Обыденного), именем которой назван наш переулок. Воспроизвожу словом случившееся много лет тому назад…
Бабушка поднимается по ступенькам храмового крыльца, держа меня за руку. Мы ещё не вошли в притвор, но я уже разглядел мерцавшие в полусумраке лампады и почувствовал совершенно мне незнакомый запах ладана. И что же? Меня охватил непонятный страх! Не давая себе отчёта, я отчаянно завертелся, вырвался из Булиных объятий… и бросился прочь, как будто меня преследовали злейшие враги.
Кровь стучала в висках, сердце колотилось в груди; думаю, более всего я походил тогда на дикого волчонка, который ощеривает пасть и пытается укусить руку того, кто протягивает ему пищу. Бабушка растерянно стояла на крылечке храма и молча смотрела мне вослед. Время ещё не пришло…
Гораздо позже, уже учась в университете, я услышал о впечатлившем меня в школьные годы Черткове следующее. Окончив после «отречения» Институт марксизма-ленинизма, он, уполномоченный обществом «Знание», стал разъезжать по всей стране со своей дежурной лекцией. Для него специально собирали школьные и студенческие аудитории. Дело было поставлено на широкий поток.
Однажды наш герой выступал в Московском политехническом институте. В зале присутствовали студенты многих факультетов и безропотно внимали советскому «витии», говорившему как по-писан-ному. Тема была всё та же: «прозрение» и отречение от веры с последующей переориентацией на проповедь «научного атеизма». В завершение лекции слушателям было предложено задать вопросы.
Из середины зала поднялась одна рука, тотчас замеченная товарищем Чертковым. Какая-то девушка поднялась с места и очень громко, предельно отчётливо задала свой вопрос, который прозвенел в воздухе, как стрела, выпущенная из тугого лука: