Страница 2 из 23
Ожидание не столько томительно, сколько сладостно, ибо мы знаем: за нами ПРИДУТ… Ещё полчаса –
и наконец!!! Открывается входная дверь, на пороге появляется МАМА… Молодая, бесконечно красивая, в чёрном прорезиненном пальто с пупырышками. Видя близняшек, своих «маленьких зайчиков», она раскрывает нам широкие объятия! Забыв всё и вся: вездесущий, всепроникающий запах хлорки; воспитательницу и нянечек, с их нехитрым арсеналом слов и ухваток; ссоры и радости, огорчения и замечания, поощрения и похвалы, – мы стремглав бежим к самому дорогому существу на свете – нашей МАМЕ!
Она обхватывает нас и прижимает к себе, обдавая нежным теплом, и сама плачет вместе с нами, уткнувшимися, как щенята, в складки её платья… О чудо материнства! О несказанная радость сыновства! О счастье воссоединения с той, которая, носив нас двоих во чреве, носит и поныне в сердце своём, никогда не скудеющем любовью…
Так повторялось каждую пятницу; и каждую пятницу, во второй половине дня, мир вновь обретал для нас объёмность и многоцветие. По пятницам наши маленькие сердца исполнялись радостью жизни… В описанной мною картине созерцаю Божественный свет. Теперь мне ясно открывается её мистический смысл. Нам, близнецам, являлся тогда через родного человека Небесный Отец, и мы, духовные сироты, прикасались к Его простёртым дланям, прижимаясь к материнским тёплым рукам…
Боже правый! Даруй Твоим крошечным созданиям, воззванным через родителей к бытию, отеческую и материнскую любовь; пусть малыши всегда видят бездонные материнские очи, чрез которые Ты, Христе Спасе, глядишь в их сердца и освещаешь детские души светом Своей радостотворной любви!
Признание
ром правит любовь. Это хорошо чувствуют дети, нося в своём чистом сердце теплоту любви. Что ожог от огня, что укус от змеи, то для них – резкое и грубое слово, сказанное в состоянии раздражения взрослым человеком. Как весенние цветы вянут и умирают от внезапного заморозка, так и младенческая душа повреждается, оказываясь в среде людей, исполненных злобы.
Нет большего нравственного преступления, чем искалечить ребёнка сквернословием, разрушить его личность истериками, вспышками ненависти, битьём…
Напротив, в спокойной и доброжелательной атмосфере дети расцветают и обнаруживают дивную красоту неиспорченных сердец. Божья благодать явственно веет там, где малыши, до корней волос прогретые родительской любовью, с широко раскрытыми, блестящими от радости глазками, выплёскивают на взрослых живую воду мудрости, дарованную им свыше. Мы с Митенькой начинали и завершали день вместе, разлучаться нам приходилось крайне редко.
Но, в отличие от взрослых людей, мы никогда не прискучивали и не надоедали друг другу. Возможно, это объясняется тем, что, будучи близнецами, находились девять месяцев, бок о бок, под сердцем нашей мамы, то есть жили в одной утробе, а потому и мир достался нам один на двоих. По мере выхода из младенческого состояния и овладевания речью, мы превратились в неистощимых собеседников и внимательных слушателей, так что каждое открытие, новое яркое впечатление, огорчение становилось предметом, хотя и наивного, но совместного обсуждения.
Как-то на руках у мамы во время прогулки на свежем воздухе мы впились глазами в медленно ползущий по просёлочной дороге сельскохозяйственный трактор. Митя, важно надув щёки и губы, без стеснения обнаруживает свои недюжинные познания. Указывая толстеньким пальчиком на машину, он говорит мне: «Вон такиль». Я, будучи с детства педантичным в отношении языка и формы слов, поправляю его: «Не такиль, а тлакиль»…
В другой раз откуда-то взявшаяся оса, спикировав, ужалила меня в лицо, да так чувствительно, что я упал в обморок. Взрослые засуетились вокруг бедного ребёнка, ибо были действительно серьёзные основания для тревоги. Митенька, долго наблюдавший за суетой, в центре которой находился не он, а его брат-близнец (то есть я), неожиданно громко заплакал.
Бабушка испуганно бросилась к нему:
– Митенька, что, что случилось? Оса?!
– О-са-а!
– Скорее покажи, куда она тебя укусила?
– За во-ло-о-о-сики! – мгновенно вышел из двойственной ситуации мой находчивый братец.
Как видим, малыши не лишены лукавства и самолюбия. Но их проявление в ребёнке не раздражает и не огорчает окружающих, ибо дети чужды мысли причинить кому-то обиду или вред…
Вспоминается, как в вечернее время нас с Митенькой уложили спать в детской комнате. Пока взрослые пили чай в гостиной и о чём-то с увлечением разговаривали, мы с братцем затеяли своё, весьма необычное собеседование. Переговаривались мы едва слышным шёпотом, зная, что после пожелания нам бабушкой «спокойной ночи» нарушение раз навсегда заведённого порядка будет иметь для нас не слишком приятные последствия. И всё же диалог состоялся.
В полной темноте с Митиной кроватки послышалось столь трогательное, сколь и неожиданное признание: – Тё-ма! – Что?
– Я тебя люблю!
Мне не понадобилось много времени на ответ: – Ми-тя! – Что?
– А я тебя очень люблю… Через пять секунд разговор продолжился: – Тёма, а я тебя очень, очень люблю… – А я тебя очень, очень, очень люблю… – А я тебя очень, очень, очень, очень люблю… Неизвестно, сколько бы времени длилось это трогательное состязание (требовавшее определённых арифметических способностей и цепкой памяти), как вдруг наши откровения были прерваны нарочито строгим голосом подошедшей к двери тётушки Сусанны:
– Это что такое? Кто здесь не спит, да ещё и разгова-а-а-ривает? Вот как придёт сейчас злой старик с мешком за плечами, кого ему отдадим?
В наступившей гробовой тишине послышался тоненький голосок из-под одеяла, которым я полностью, с головой, укрылся, едва лишь тётушка приблизилась к детской комнате:
– Ми-и-и-и-теньку…
Этот детский удивительный разговор и столь красноречивый финальный ответ вошли в нашу устную семейную летопись…
Нужно, нужно говорить о любви, без этого человеческое общение скудеет и обесцвечивается; однако как важно, по свидетельству апостола Иоанна Богослова, любить не словом или языком, но делом и истиною*.
------
*Ин. 3, 18.
Детский сад
Наш старший брат Андрей не выдержал в детском саду и одного дня. Устрашённые его непрерывными слезами родители водворили мальчика в родные пенаты, сдав на поруки бабушке Любови, которую мы, трое внуков, звали просто Булей.
Нам же, близнецам, было легче сносить систему «коллективного воспитания», потому что надолго мы не расставались друг с другом никогда. Безусловно, пребывание в садике (как и ранее в яслях) не приглушало тоски по дому и домашним. Выражалось это в надолго запомнившихся бабушке причитаниях внуков, которые висли на её руках по пути домой.
«Буля-я-я... Ты знаешь, в садике всех кормят, а нас с Тёмочкой ни-и-и-кто не кормит...», – изливал свои не лишённые лукавства ламентации Митенька. Затем песнь подхватывал Тёмочка, с детства отличавшийся умением поддержать патетический тон: «Бу-у-ля, в садике всех детей ца-а-луют, а нас с Митенькой ни-икто не ца-а-а-лует...»
Очень любившая нас бабушка не сразу разгадала этот экспромтом поставленный спектакль. Но едва лишь уразумела драматическую игру внуков-близнецов, как тотчас успокоилась, дивясь, с доброй усмешкой на лице, нашему умению бить на жалость и сострадание. Получив от Були новую порцию тёплой, как только что испечённый хлеб, любви, мы, ободрившись и словно почувствовав крылья за спиной, пускались наперегонки по длинной заасфальтированной дороге.
Она вела от Новых Черёмушек к улице Красикова, где мы и жили в доме для научных работников.
О, эта злополучная дорога!.. Дело в том, что в середине поперёк её проходила какая-то труба, по неизвестным причинам не спрятанная строителями в землю. Митенька, более рослый и крупный мальчик, всегда первенствовал в соревновании и, перепрыгнув через трубу, лишь набирал скорость, оставляя меня далеко позади. Я же, изо всех сил стараясь догнать брата и со скорбью взирая на его удалявшуюся спину (до сих пор не люблю соревнований)
, умудрялся не заметить препятствие и задевал его ногой. Таких случаев было два или три! Сокрушительное падение! Спасала меня лишь гуттаперчивость, присущая детскому возрасту. Дело обходилось без переломов. Но всё же разодранные в кровь ладони и коленки, разбитый нос оставались красноречивыми свидетелями поражения.