Страница 10 из 14
эта весть, дошел голос (откуда и слово
“оглашенные”) и которые зажглись интересом или
верой. В этом отношении притвор тем архитектурно
интересен, что он закрыт в сторону церкви и
открыт в сторону улицы, то есть он открыт всему
миру. Все, кто только услышат о Христе, все, у кого
дрогнет сердце, у кого вдруг появится живой
интерес, могут туда прийти; но там они должны были
бы оставаться. Теперь мы этого не делаем, но в
древности это соблюдалось строго. В храм
вступали не через дверь, а через крещение, и пока
человек не был крещен, он оставался в притворе. Но
для того, чтобы люди могли молиться, часть службы
совершалась при открытых дверях, так что
стоявшие в притворе могли слышать ту часть
богослужения, которая была поучением.
На стенах притвора часто
изображались сцены Страшного суда, суда Божия
над грешной душой; притвор был местом, где
человек стоял перед судом своей совести. Чтобы
сказать: Да, я каюсь во всем, в чем я недостоин и
себя, и ближнего, и надежды, которую люди на меня
возложили, и той красоты, которую Бог создал во
мне, и Самого Бога; люди стояли и осознавали это. И
когда их покаяние созревало, когда они были
готовы, они могли вступить в храм через крещение.
Но в притворе стояли и те,
кто после крещения нарушил какую-либо основную
христианскую заповедь. Отлучались от Церкви, в
сущности, люди, которые нарушили абсолютным
образом закон любви. А именно: человеку,
отрекшемуся от Бога и от Христа публично, не было
уже места среди тех людей, которые жили Христом и
верой. Человек, который убил своего ближнего, то
есть проявил предельную нелюбовь, отсутствие
всякого сострадания и любви — должен был
выйти из храма. И, наконец, люди, которые
совершили прелюбодеяние, то есть вторглись в
чужую любовь, разбили существующую любовь,
уничтожили эту святыню — тоже лишались места
в Царстве, где господствует только любовь. Вот
они оставались в притворе до момента, когда время
их покаяния пройдет, когда они будут обновлены
этим покаянием.
Поэтому притвор широко
открыт на улицу. Оттуда, из мира может прийти
всякий, кого коснется сознание своего
недостоинства, кто услышит голос Божией любви.
Раньше люди стояли в притворе, ожидая, что
откроются врата самого храма и они вступят в
область, которая является домом Божиим, уделом
Божиим. В этом заключается смысл притвора,
который, к сожалению, сейчас представляет собой
только проходное пространство.
Говоря о том, что сейчас
притвор не играет той богослужебной,
литургической, молитвенной роли, которую он
играл вначале, я употребил слово “к сожалению”.
Неужели нам, верующим, жалко, что люди,
только-только коснувшиеся края ризы Христовой,
имеют возможность стоять в храме и
присутствовать на всем богослужении? Конечно,
нет; это и не зависть, и не чувство какого-то
своего превосходства. Дело в том, что постепенное
духовное вырастание начиналось именно слышанием
слова Божия, от которого разгоралось сердце,
светлел ум, которое двигало волю на то, чтобы
переменить всю свою жизнь, сделать ее достойной
своего собственного человеческого величия,
достойной своего ближнего. И человек, переживший
это, приходил и знал, что ему надо еще что-то
пережить, что он не может просто перейти из
состояния одичания в приемлемое состояние.
Человек знал, что надо пройти через кризис,
пережить нечто почти трагичное, — потому что
когда стоишь перед судом своей совести всерьез,
то страшнее ничего нет. Суд человеческий, даже
гражданский суд, даже полевой суд не может быть
таким страшным, как суд совести, когда человек
стоит перед своей совестью и вдруг сознает, что
он недостоин, что он не имеет права называть себя
человеком, а не то что христианином.
И то, что сейчас можно
пройти с улицы в храм просто, почти что из
любопытства, лишает людей этой постепенности и
сознания, что духовное вырастание дается
подвигом. Подвигом человек движется вперед.
Когда человек должен был стоять в притворе перед
судом совести, зная, что он еще не готов, — не
то что не достоин, но не готов войти в область
Божию, — ему приходилось день за днем,
воскресенье за воскресеньем произносить над
собой новый и новый суд. То есть все глубже и
глубже он уходил в свою душу и все больше и больше
сознавал то, чего сначала не сознавал в себе, но
что постепенно ему открывалось этим стоянием
перед закрытой дверью. Так же бывает, что мы
осознаем свою вину перед человеком только в том
случае, если он нам скажет: нет, ты не имеешь права
называться моим другом. Предатель, человек,
который меня предал в момент моей крайней нужды,
не может быть моим другом; ты должен мне сначала
доказать, что ты снова стал верным другом…
— Вот почему, мне кажется, так важен был этот
момент: стояние вне, перед закрытой дверью.
В Евангелии нам сказано:
стучись в дверь, стучись, стучись — она тебе
откроется. И действительно, люди стучались —
не кулаками, конечно, а молитвой, покаянием,
тоской по обновлению. И в это же время
(разумеется, не во время богослужения, а в этот же
период) их обучали, их учили тому, что значит быть
христианином. Причем тогда больше, может быть,
чем теперь, настаивали на том, что быть
христианином значит не только верить в Бога,
верить во Христа как своего Спасителя, Сына
Божия, но и знать: если я поверил Христу, то вся
моя жизнь должна перемениться. Моя естественная
жизнь кончится в момент, когда меня будут
крестить; моя животная жизнь, моя жизнь просто
человеческая придет к концу; начнется другое
измерение. Люди говорили: жить во Христе, или:
Христос живет во мне. Это значило, что в каком-то
отношении человек чувствовал: прошлая жизнь
кончилась, началась новая жизнь, которая уже
принадлежит и времени, и вечности, потому что
вечность — Бог — вошла в мою жизнь.
Храм — удел Божий. Что
это значит? Это значит, что все пространство,
которое обрамлено стенами этого храма,
принадлежит Богу, и что в этом мире, где Ему часто
нет места в городе, среди общественности, в
политической или частной жизни людей, храм для
Него — как бы место убежища. Так не говорят
никогда, конечно, потому что мы привыкли к тому,
что Бог в убежище не нуждается. На самом же деле
отвергнутый Бог теперь часто не имеет никакого
места, которое принадлежало бы Ему, кроме храма; и
вот в этом отношении храм является Его уделом. И
замечательно то, что Бог сотворил весь этот мир,
который осквернен, обезбожен, опустошен
человеком; а храм создан людьми, которые остались
верны Богу и создали такое место, где Он имеет
право жить, где Он царствует, где Он хозяин и
может совершать над нами, людьми, чудеса, которых
никакая культура, никакая техника не может
совершить. Это — удел Божий.
Вы, наверное, помните
евангельский рассказ о том, как у притолки храма
стоял мытарь [17].
Он стоял, бил себя в грудь
в покаянии о том, что он собой представляет, и
говорил: Господи, будь милостив мне, грешному!
Он не смел вступить в храм, ибо знал, что этот храм
сам по себе является святыней, потому что в нем
живет Бог. Все, что в нем есть, посвящено Богу, все,
что там совершается, имеет центром, содержанием
своим Живого Бога. И вот так и оглашенный (или
человек, который на время исключен из общения
таинств) стоит у дверей храма и сознает, что перед
ним область такая святая, что он не имеет права в
нее вступить без покаяния, без очищения, без
обновления своей жизни. И я должен сказать, что мы
все в этом положении: не только оглашенные, не
только отлученные от церковного общения — все
без исключения мы приходим как бы запыленные,
загрязненные из мира, в котором живем. В течение
целой недели мы, может быть, не жили достойно
себя. И вот когда в воскресный день мы входим в
храм, кладем крест на себя, мы должны
остановиться и, как мытарь, сказать: Господи,
будь милостив мне, грешному! Я пришел в место,
где Твоя сила меня может обновить, где Твоя
любовь меня может обнять, где Ты можешь меня
научить Своим словом, очистить Своим действием,
изменить, обновить до конца… вот с чем мы должны
входить в храм — все, не только те, которые
крещением в него входят, но и те, кто вступает в
него каждое воскресенье или даже каждую службу.
Даже священник должен приходить,
останавливаться и говорить: Господи, будь
милостив мне, грешному! Я вхожу в область, которая
словно огнем горит; как бы мне не сгореть! Я буду