Страница 2 из 14
жизни, к собственному ликованию и торжеству, к
собственному таинству любви.
Но — мы знаем, каков
этот мир, сколько в нем страдания, как он бывает
жуток, как смерть косит в нем все. И можно
поставить вопрос: как же Бог, о Котором христиане
говорят, что Он является Любовью, мог создать мир
такой безобразный, такой страшный? Неужели Он его
создал и потом почил от дел Своих в ожидании, что
будет дальше? Хуже того: в ожидании, что в какой-то
момент Он нас — которые не просили Его
создавать их — будет судить за то, какими мы
оказались. Такой Бог был бы страшен. Перед Ним
можно было бы преклониться как перед
властелином, но любить Его было бы нельзя; больше
того: такого Бога ни я, ни вы не могли бы уважать.
Но Бог, Который Своим державным словом любви
вызвал к бытию все, что есть, взял на Себя
ответственность за Свой творческий акт, за Свое
решение создать мир и предоставить этому миру
свободу самоопределения. Бог взял на Себя
ответственность тем, что в какой-то момент
истории, в тот первый день, с которого начинается
христианская эра, времена христианские, Сам Бог
стал человеком и, не приобщаясь злу, живущему и
действующему в нас, приобщился всем последствиям
этого зла, всему страданию, всему ужасу
мироздания, и самому последнему из ужасов —
потере Бога и смерти. Бог призвал человека к
жизни не с тем, чтобы когда-нибудь человек
предстал перед Ним с ответом: Он поручил нам мир,
Им Самим созданный, открыл нам творческую
возможность сделать из этого мира чудо красоты,
гармонии, правды. Но когда человек уклонился с
этого пути, пошел своими путями эгоизма,
жадности, страха, нелюбви и т.д., то Бог стал
человеком. Мы верим, что Иисус Христос,
родившийся в Вифлееме, проповедавший на Святой
земле, распятый после неправедного суда и
воскресший, был действительно Сам Бог,
вступивший в этот мир для того, чтобы разделить с
нами все последствия Своего творческого акта и
того, что мы сделали с этим миром, который Он нам
доверил.
Встает вопрос: каким
образом человек может одновременно быть Богом,
каким образом две природы могут взаимно
пронизать друг друга, каким образом всемогущий
Бог может стать хрупким человеком? Тот, Который
бесконечен, вечен, может вступить в конечность,
временность нашего мира? Я думаю, что одна из
самых убедительных картин, один из самых
убедительных образов был дан в свое время святым
Максимом Исповедником [3].
Он говорит, что
соединение человека и Бога, Божества и
человечества во Христе можно уподобить
соединению огня и железа при закаливании меча. Мы
вкладываем меч в огонь — холодным, серым, без
блеска, а вынимаем — горящим огнем. Что же
случилось? Жар пронизал железо так, что, по слову
Максима Исповедника, теперь можно резать огнем и
жечь железом. Если не представлять Бога
существом физически нам подобным, тогда мы можем
так думать о воплощении. Мы можем думать, что Бог,
Который невещественен, соединяется с веществом
именно так, как жар соединяется с железом или как
в нас проникает тепло, когда мы входим в дом с
мороза. Тепло остается теплом, мы остаемся
человеческой плотью, но она теперь живая, гибкая,
трепетная, совершенно иная, она ожила. И вот в это
мы верим. Таким нам представляется Господь Иисус
Христос — человек во всех отношениях, имеющий
и душу, и ум, и сердце, и волю, и плоть, но человек,
который всецело, до конца, до самых глубин, без
остатка пронизан Божеством, стал тем, чем всякий
человек призван стать — Богочеловеком. Потому
что человек призван не к тому, чтобы быть просто
одной из животных тварей, пусть даже самой
замечательной; человек призван перерасти свою
тварность через общение с Богом, через
соединение с Ним так, чтобы вся Божественная
жизнь влилась в него, чтобы стать причастником
Божественной природы. Мы призваны быть вождями
того мира, который Бог создал, чтобы, по слову
апостола Павла, Бог стал все во всем, то есть
мы призваны привести всю тварь к Богу, через свое
тварное творчество соединить всю тварь, все
творение с Богом так, чтобы все было пронизано
Божеством, все воссияло вечностью.
В этом смысл слов Ветхого
Завета, начала книги Бытия, где говорится, что
Бог, сотворив мир в шесть периодов (которые в
Библии условно называются днями), на седьмой день
почил от Своих трудов. Значит ли это, что Он
просто покинул этот мир, забыв о нем, не обращая
никакого внимания на его судьбу, как бы пустил
его в ход, ожидая, что мир сам каким-то образом
устроится? Нет; я думаю, что именно в этот седьмой
день человек вступает в свою творческую
деятельность. Седьмой день — это весь период
истории от момента, когда завершено творение,
когда человек совершен, сотворен, поставлен в
сердцевине мироздания, и до дня, когда в конце
времен будет суд. О суде мы будем говорить
отдельно, но сейчас мне хочется сказать об этом
творчестве.
Может быть, свойство
человека, яснее всего делающее его родным Богу,
это творчество, способность творить. Этот мир,
который был создан как бы в невинности, в котором
были заложены все возможности добра, отдан
человеку так, как можно отдать ему участок земли
и сказать: почва богата, плодородна, у тебя
крепкие плечи и руки, плуг в твоих руках, —
сделай из этой почвы поле или сад по своему
разумению, согласно своим творческим
способностям… И человек должен был этим
заняться. Максим Исповедник говорит в своих
писаниях, что человек принадлежит двум мирам: с
одной стороны, он взят из земли, то есть является
как бы последним звеном земного творчества
Божия, но, с другой стороны, Бог вдохнул в него
жизнь — причем не просто животную жизнь, но то
дыхание жизни, как говорится в Библии, которое
его делает способным познать Бога, полюбить Его,
прислушиваться к Нему, входить в гармонию с Ним. И
вот потому что человек был создан таким, он может
все земное приобщить к духовному, и в конечном
итоге — к небесному и Божественному. Это
задача человечества. Мы этого не совершили, мы
заблудились на нашем пути, но эта задача остается
перед нами. Мир, который мы создали —
безобразен, ужасен. Вы помните, наверное, слова
русской пословицы: неурожай от Бога, а голод —
от людей. Да, неурожай может быть результатом
различных внешних событий, а голод зависит от
того, что человек по отношению к человеку бывает
бесчеловечен. И это бывает часто, а в наше время
так страшно проявляется!
Наша задача в том, чтобы
вернуться к первоначальному замыслу Божию; и Сам
Бог вошел в этот мир, чтобы возглавить наше
творчество. Мы можем у Самого Бога научиться, как
человеку надо жить, потому что Бог в лице Иисуса
Христа стал человеком и нам показал, как живут,
или, вернее, как может жить человек, который
достоин своего человеческого звания. И это один
из самых вдохновляющих моментов Евангелия: нам
показана не только любовь Божия — нам
показано величие человека, показано, что человек
может вырасти в меру Божественности и через это
стать способным все, Богом созданное, привести к
той полноте, к которой оно призвано.
Но на пути к этому стоит
очень страшная вещь: свобода, человеческая
свобода, и это нам надо продумать. Свобода может
быть или творческой, спасительной, или гибельной.
Она может быть произволом или освобождением, в
зависимости от того, как мы ее определяем.
Казалось бы, над
значением этого слова и задумываться не надо:
быть свободным — это иметь право и
возможность делать, что хочу. Однако такой
свободы вообще на свете нет. Ее нет ни
биологически, ни общественно, ни политически, ни
в отношениях с людьми. Биологически мы можем быть
только тем, чем мы рождаемся: человеком того или
другого рода, нации и т.д. Общественно мы тоже в
значительной мере определены, а о политическом
ограничении и говорить нечего. В каждой стране
есть какие-то очень ясные границы; они могут быть
страшно узкие и подавляющие или более широкие, но
всегда где-то кончается наше право делать то, что
нам хочется. В чем же тогда свобода? Если я не могу
делать то, что хочу, если я биологически,
психологически, общественно и политически во
всех отношениях обусловлен, где же может быть
речь о свободе? И вот мне хочется задуматься
вместе с вами над значением этого слова. Мои
размышления могут показаться некоторым из вас