Страница 48 из 84
- А ты слышал, что он сказал, когда ты стал ему плести про книгу и икону?
- Нет. Да и не говорил он ничего.
- Э-э... Ты, как глухарь, только себя слушаешь. Его так качнуло слегка, он головой о косяк опёрся и простонал: «О, ужас...».
- Да ладно, не было такого.
- Было. Ты просто, как на комсомольском собрании, как почесал о своих достижениях рассказывать, так батюшка сразу и погрустнел.
- А он и до этого не сказать, чтобы весёлый был.
- А чего ему веселиться? Это ж наш, русский батюшка... Он сейчас твои песни послушал и сразу представил, насколько надо молитвенный подвиг о России усиливать... Ладно, не переживай, - Алексей Иванович явно обрадовался возможности поставить меня на место, -пойдём чай пить.
Мы прихватили рюкзаки и спустились в трапезную.
Вообще-то это была большая кухня, посредине которой стоял длинный стол, за которым вполне могли уместиться человек двадцать. Одну стену занимали кухонный гарнитур с холодильником и раковиной, здесь уже не было дедовского рукомойника, а блестели краны, правда, только с холодной водой. И холодильник был не «Саратов» глухих времён, а большой двухкамерный, импортный. Гарнитур тоже был современный. Напротив входной двери у стены под окошком стояла газовая плита, а вдоль другой стены - вешалки. Дух на кухне, что нетрудно предположить, обитал холостяцкий. Честно говоря, пока не женился, я так и считал, что кухня существует для того, чтобы приготовить еду и тут же съесть её, ну, раз в неделю помыть скопившуюся посуду. У жены получилось неуловимо легко преобразовать «хрущёвскую» кухню в комнату, в которой приятно находиться и в необеденное время. Причём первое время её лёгкие движения тряпкой мне напоминали манипуляции фокусника. Потом привык.
Но здесь я вернулся в беспечную молодость, когда нет смысла убирать со стола после завтрака сушки с мёдом, если всё равно будешь их есть на ужин. И чайник - тоже пусть будет под рукой. Ну вот разве что чашку ополоснуть. В общем, всё что нужно - хлеб, сушки, мёд, джем -находилось на столе. Электрический чайник - на кухонном столе на расстоянии вытянутой руки, рядом - коробочка с чайными пакетиками, чашки - над раковиной.
Алексей Иванович тоже почувствовал себя как дома.
- Может, кофейку? У нас свой есть.
-Давай.
Алексей Иванович полез в рюкзак.
- О! У нас и халва осталась.
- Доставай всё, что осталось. Всё равно больше никому не понесём.
У Алексея Ивановича нашлись ещё рыбные консервы, галеты, а у меня - пара плиток горького шоколада. Заварили кофе в больших чайных чашках. Я достал по кусочку припасённого из Иверского монастыря лукума. Благодать.
Зашёл отец Николай. Мы вскочили, как солдаты при виде генерала.
- Как вы тут, разобрались?
- Да всё отлично, батюшка.
- Садитесь. А что, вы кофе пьёте?
- Да вот, есть такой грех... У нас тут, батюшка, галеты, халва, можно мы вам оставим?
- Да чего оставлять? Открывайте халву и ешьте.
- Вот ещё! - спохватился я и достал из рюкзака оставшуюся самую красивую бутылку водки.
- А-а, - батюшка равнодушно покрутил бутылку. - Сам оттуда, что ль, будешь?
Бутылка была подарочной, так сказать, лицо города. Я кивнул.
- А ты откуда? - спросил Алексея Ивановича, по халве и галетам родина человека не определяется.
Алексей Иванович с достоинством, словно его обязательно должны были похвалить, назвал город.
- А чем занимаешься?
Тут Алексей Иванович смутился и посмотрел на меня. Ну да, мне тоже всегда стыдно себя писателем именовать, словно в тунеядстве признаёшься. Хотя вот на Афоне в греческих монастырях ничтоже сумняшеся записывались writer, а перед своими стыдновато.
- Да вот тоже, как Саша (опять меня вперёд вытолкнул), пишу... маленько, пытаюсь, то есть...
- Сочинители, стало быть?
- Ну да.
Мы даже обрадовались, как ловко он нас определил. Точно: это Толстой, Достоевский, Чехов -писатели, а мы - сочинители.
Отец Николай всё ещё держал в руках бутылку.
- Приберу, пожалуй, - и зашёл в боковую дверь, на которую мы поначалу внимания не обратили. Вернувшись, сказал: - Ладно, вы пока перекусывайте, а ужинать мы уж после службы будем. Служба у нас, правда, вечером долгая, народу мало, так что мы сразу и повечерие с акафистом читаем, и потом - вечерню.
- Батюшка, а большой этот, кто? - спросил осмелевший Алексей Иванович, а с батюшкой в самом деле было легко, надо только перестать стыдиться чувствовать себя малыми детьми с этим тихим и кротким человеком.
- A-а, этот... Отец Мартиниан. И ещё у нас есть Володя, послушник. Так что нас трое всего.
- Батюшка, - Алексей Иванович смелел всё больше. - А причаститься можно будет завтра?
- Эх, какие шустрые, - батюшка, показалось, улыбнулся и покачал головой.
- Мы сегодня ничего такого не ели, - начал Алексей Иванович и споткнулся: - Кофе только...
- К тому же, завтра воскресенье, - напомнил о себе я.
- Посмотрим, - не стал ничего обещать отец Николай. - Часов в шесть начнём.
-Греческого или византийского? - решил блеснуть Алексей Иванович.
- Нормального. - И добавил: - Вы потом наверх поднимайтесь, я там комнату открою. Вы халву-то открывайте, ешьте, - и вышел.
Вот как можно передать наше состояние? Или - какой надо иметь талант, чтобы прочитавший предыдущую страницу так же сразу полюбил отца Николая, как это произошло с нами. Нету такого таланта. Одним словом - сочинители.
Мы открыли вроде как подаренную халву и тут же половину умяли. Кофе как раз подостыл, так что - в самый раз, а на душе установилось умилительное настроение. И в самом деле: за что нас Господь так любит?
Опять поднялись с рюкзаками наверх и там, возле одной из боковых дверей, нас ждал отец Николай. Немного повозившись и по-домашнему мило приборматывая («Заржавела, что ли, или ключ опять не тот дал») он-таки отомкнул комнату.
Комната оказалась небольшой и уютной: вдоль стен стояло три панцирных кровати, ещё одна - посередине комнаты. Справа от двери пристроился небольшой столик с книгами, а слева - печка типа «буржуйки» и к ней приспособление, похожее на маленького танкового ежа, от которого шёл жар.
- А я думал, для кого я печку сегодня растапливал? - улыбнулся батюшка и поднёс к «ежу» руку. - Ничего, скоро согреется. - Потом добавил: - Может, ещё кто объявится... Простыни там, - он показал на стопку белья и вышел.
До службы оставалось полчаса. Первым делом поставили сушиться на «ежа» обувь, развесили рядышком мокрое бельё, надели сухое, потом застелили кровати и повалились на них. Благодать!
- У меня ощущение нереальности, - произнёс Алексей Иванович, - как будто это не с нами происходит.
Я молчал и тихо улыбался: нет, это не с нами. Но что происходит? Что дальше, Господи?
- А что он сказал насчёт того, что ещё кто-то придёт?
- Алексей Иванович, неужели ты не понял? Сюда никто сам не может прийти. Сюда только Господь приводит.
- Вишь ты, запел как, - проворчал Алексей Иванович. - Давай поднимайся, на службу пора.
5
У Поселянина есть очень хорошие слова о том, что если кто хочет прочувствовать дух настоящей молитвы, то должен сходить на вечернюю службу в сельский храм посреди недели. На такую службу и привёл нас Господь. Полумрак, свечи, два священника: отец Николай за левым клиросом и отец Мартиниан - за правым (он вовсе не дьякон, а иеромонах). С ним рядом послушник лет тридцати с бойким голосом. Монахи же чи-тали не так. У меня создавалось впечатление, что они порой вообще забывают, что находятся в храме и что помимо них тут кто-то есть. Помимо них и Бога. Их чтение не было уверенной скороговоркой, на которую способны в наших церквах, так что иногда задумываешься, а не идёт ли соревнование, кто прочтёт без запинки и быстрее; не было это похоже и на чтение, переходящее в пение, как мы слышали у греков, когда кажется порой, что греки сами собой любуются, как хорошо у них получается; тут был просто разговор с Богом. Мне так и слышалось, что это не привычные молитвы и песни акафиста, а люди говорят Богу, как тут нам, на земле. Благодарят, радуются, печалятся о грехах и немощах. Как взрослые дети мудрому отцу.
Мне вдруг подумалось, что сила места, где мы сейчас находимся, в полном равнодушии к земному. Не отвержении, не пренебрежении, даже не ненависти, а равнодушии. Богу-то какая разница, драные у тебя локти или нет. Это мы на это внимание обращаем. В Санаксарском монастыре летом полно комаров, и я не видел, чтобы кто-нибудь из монахов на них отвлекался, а я вот то отмахнусь, то по лбу себе хлопну, а толку-то? И только когда вник, вошёл в службу, приблизилось мирное состояние, и я перестал обращать на кровососов внимание.
Большому отцу Мартиниану, оказавшемуся вовсе не глухонемым, было абсолютно всё равно: понимает кто-нибудь издаваемые им звуки, из которых он вдруг выделял две-три фразы и произносил их по-дикторски чётко, а потом снова погружался в сумятицу звуков - по-моему, словесная оболочка только мешала ему. Как деревья в густом лесу гасят ветер, так и слова сдерживали отца Мартиниана. Но именно две-три фразы, чётко произносимые им, оказывались настолько близкими и нужными мне, что я всякий раз принимал их за откровение.