Страница 53 из 84
Володя тоже почувствовал желание Серёги и не стал гасить порыв:
- Мы ещё посуду не мыли.
Я уступил Серёге самое почётное - огромную чугунную сковородку, а сам взялся за чашки.
Отец Борис подсел к Володе и ласково попросил:
- Расскажите что-нибудь об Афоне.
Я чуть чашку не грохнул. Мельком взглянув на набирающего в грудь воздуха Володю, я подмигнул Серёге, кивнул на недомытые чашки и бочком потёк к выходу.
- Афон - это Святая Гора, - услышал я за спиной, и вдруг лукавый сразу подбросил картину, как отец Борис достаёт блокнотик и начинает записывать. Тут я не удержался и рассмеялся. Слава Богу, что уже был на улице.
3
Чего ржёшь? - из фиолетовой гущи возникли тень и голос Алексея Ивановича. - Пойдём я лучше тебе чудо покажу.
Он повёл меня сквозь завалы, россыпи строительного мусора, провалы в стене, и вдруг мы оказались на площадке, за которой ничего не было -только ночь и алый порез вдоль её тулова, откуда медленно вытекал свет. В какой-то момент тёмные тона отступили и ничто уже не сдерживало рождение дня. Стали различимы лес, горы, даже показалось, что вдали белеется Карея.
- Здесь, что ли, куришь?
Алексей Иванович глубоко и разочарованно вздохнул.
- Ладно, ладно... Спасибо, что позвал. Это было... - я искал слово.
- Это уже было... - досказал Алексей Иванович и снова вздохнул, только теперь не разочарованно, а словно хотел вобрать в себя всё это окружающее благолепие, тишину и мир.
- Пойдём, - позвал я. - А то Володя никогда не докончит уху.
Всегда готовое воображение представляло сидящими на кухне с открытыми ртами отца Бориса и Серёгу и размахивающего перед ними ножом Володю, то ли отражающего набеги янычар, то ли поборников ЕС. Однако реальность в очередной раз подтвердила, что особо доверять воображению не следует: никакие страсти кухню не будоражили. Володя руками не махал и был без ножа. Отец Борис писал в блокнот, а Серёга стоял рядом и внимательно следил за надписью. Вкусно пахло жареной картошкой и разваренной рыбой.
- ...если что, его и найдёте, это - раб Божий, -заключил Володя. - Ну, всё готово, пойду отцов позову.
Когда он ушёл, отец Борис сообщил:
- Записал, к кому нам в Ватопеде обратиться.
Мы с Алексеем Ивановичем переглянулись:
так, мы уже и в Ватопед идём, впрочем, этого следовало ожидать, из Ксилургу нам уходить вместе и не в разные же стороны... Мы присели за накрытый стол, а отец Борис стал делиться полученной информацией.
- Представляете, отец Мартиниан уже сорок лет монахом! Сначала был в Псково-Печерской лавре и хорошо помнит самого Иоанна Кре-стьянкина131! А здесь, на Афоне, уже более тридцати лет!
Я механически отнял в уме тридцать с лишним лет и обмер. Так это что же получается, он был одним из тех монахов, которые первыми при советской власти поехали из России на Афон? Пантелеймон вымирал тогда, а греки всячески препятствовали пополнению его. Оставалось совсем немного старых монахов, которые с трудом могли выполнять лишь самые простые хозяйственные работы. И вот с великим трудом в конце шестидесятых годов удалось испросить разрешение на переселение на Афон трёх русских молодых монахов. Пока тянулась волокита с документами, один заболел, другой заболел уже на Афоне и вернулся на родину, остался один... и это Мартиниан? Его образ вырос у меня сразу до Пере-света, как того благословил преподобный Сергий спасать Русь, так и этого - Иоанн Крестьянин спасать Русик.
- ...А отец Николай здесь с начала семидесятых...
Правильно, следующая отправка на Афон была в семьдесят четвёртом году132.
Это же как раз те, кто сохранил русский Афон!
А вот и они. Просто вошли, словно гости... Ну, не совсем, конечно, как гости, а как будто мы тут им праздник устроили: картошку почистили, стол накрыли... Трудно объяснить, но как-то не по-царски они вошли. А для меня после того, что поведал о скитниках отец Борис, достоинство их было не ниже царского.
Мы встали из-за стола, уступая место. Отец Николай положил камилавку на полку, повесил накидку.
- Помолимся.
Володя снял с плиты кастрюлю и водрузил на стол. Все ждали, пока положит себе ухи отец Николай. Тот налил половник, положил кусочек рыбки. И все остальные налили по половнику и положили по кусочку рыбки.
Уха получилась изумительная. И это при той простоте, когда Володя побросал в кастрюлю рыбу, картошку, сказал им «варись», ну, перекрестил ещё. Но не уха занимала. Я снова сидел одесную отца Николая и теперь ещё острее переживал, что вот совсем скоро мы съедим эту чудную эху, съедим картошку, попьём чаю... и надо будет уходить...
Все молчали, только ложки брякали о тарелки.
- Накладывайте ещё, - сказал отец Николай.
Но никто не потянулся к кастрюле. Отец Николай вздохнул и зачерпнул ещё полполовника, тут уж и мы взялись - уха действительно была великолепна. Так же ели и картошку - ждали, чтобы положил себе отец Николай (тот скребнул ложку), потом отец Мартиниан, и никто не смел брать добавки, пока отец Николай чуть не приказал:
- Берите-берите, я лучше чайку, - и взял из плетёной корзиночки сушку.
Отхлебнув, он обратился к отцу Мартиниану:
- Ты смотри, отец, как к нам последнее время писатели зачастили, к чему бы это?
Отец Мартиниан что-то гукнул, не отрываясь от тарелки.
- Ну да, - согласился отец Николай и пояснил нам: - Тут недавно ваш главный заходил.
Мы напряглись: кто это у нас главный писатель?
- Кто у вас главный... - повторил отец Николай. - В Москве-то...
- Ганичев, что ли? - неуверенно, как студент, неверящий, что ответ может быть таким простым, предположил я.
- Да-да, Валерой зовут. Был тут недавно. Обещал помочь проповеди напечатать. Добирайте картошку-то.
Я дерзостно подумал: а не на одной ли койке ночевал я с Председателем Союза писателей России?
- Отец Мартиниан, а вы отца Иоанна Крестьян-кина застали в Псково-Печерской лавре? - встрял в завязывающуюся было беседу о судьбах русской литературы отец Борис.
Отец Мартиниан нимало не озаботился вопросом и продолжал есть.
- Я ведь тоже в лавре жил... - пытался поддержать тему отец Борис. - Только уже не застал его... Впрочем, я и недолго был в лавре... Потом я переехал в N, потом... а вы не знали такого-то?..
- Отец Иоанн его сюда и благословил, - произнёс отец Николай и продолжил: - К нам так-то редко приходят, это в последнее время засуетились что-то, когда наш скит едва грекам не отдали.
- Да вы что? - изумился отец Борис. - Разве такое можно?
- Всё возможно. Видели, как тут сейчас строится всё? Такие деньги Европа вбухивает. Физически уничтожить не могут, так они цивилизацией своей выдавливают.
- Ничего, - вдруг подал голос Алексей Иванович, - пока отец Мартиниан, - чувствуется, Алексей Иванович Мартиниана тоже полюбил, - и вы, батюшка, в строю, никто вас отсюда не сдвинет.
- Ну да, вон он какой могучий. Сто с лишком килограммов. Только вот ноги последнее время болят.
Отец Мартиниан, доев, отодвинул тарелку и взял соответствующую кулаку огромную кружку, отхлебнул и улыбнулся:
- Пока ходят...
И это прозвучало как «не дождётесь».
- Вот-вот, - улыбнулся и отец Николай. - У нас почти договорились о передаче Ксилургу грекам, но пока удержали...
- Неужели совсем нет помощи? - снова удивился отец Борис.
- А вы посмотрите, что в мире творится.
И вот, удивительное дело: отсюда, с Афона, весь мир виделся, как, ну, я не знаю, муравейник, что ли, какой-то - всё перед глазами. Вон бревно тащат, вон дерутся, а вон жрут кого-то, и всё мельтешенье, суета, непонятно чему подчинённая. И ведь создаётся ощущение некой разумности кажущихся разрозненными и бессмысленными действий - вон ведь какая пирамида получается...
На Афоне вообще зрение особенное. Вот Афон - а вот весь мир. Не Россия, не Америка, не Европа или Китай, а - весь. И тут понимаешь, что, по большому счёту, никакой разницы, если смотреть с Афона, между Россией и Америкой нет. Это ведь страшно понять. А признать - ещё страшнее. Мы привыкли считать, что отличаемся от Америки и обязательно - в лучшую сторону. Мы, мол, духовнее. Мы, русские, - душа мира. Ан нет - мы такая же часть единого мира. И нам ведь тоже хочется, чтобы на Афоне были хорошие дороги, хорошие гостиницы, чтобы можно было заплатить, приехать, отдохнуть, ну, помолиться заодно уж.
И я - часть мира. Втянутая, вовлечённая - неважно. Но - часть, которая и не стремится отречься от него, поругиваю порой, но исполняю всё, что мир требует, и продолжаю жить по его законам, а не по благодати...