Страница 43 из 56
Однако такие предприятия таили в себе двойную опасность: можно было ошибочно принять частичные достижения за окончательные или, мотивируя это тем, что конечная цель недостижима, удовлетвориться относительными успехами. Именно здесь берет начало дух компромисса. Но, так или иначе, абсолютным авторитетом, который признавали в то время все, являлась христианская истина - как бы ее ни излагали и ни интерпретировали. Миф о "мрачном средневековье" в результате беспристрастного изучения прошлого развеян. Был даже сдвиг в противоположном направлении: так, романтики начали проповедовать возврат к средневековью, видя в нем "эпоху веры". Их поражало духовное единство средневекового мира, столь отличное от анархии и беспорядка нового времени. Конечно, средние века были также "эпохой напряжений", но выше этих напряжений стоял ряд непреложных истин, а противоречия сглаживала всеобщая покорность Божией воле. Не следует игнорировать или скрывать серьезные недостатки средневекового мира. Но нельзя забывать и о благородстве задачи. Целью человека средневековья было построение истинно христианского общества, и всю настойчивость этого стремления в последнее время переоткрыли и признали вновь. Можно спорить о неудачах и пороках средневекового периода, однако его ведущий принцип уже не вызывает сомнений.
К идее Христианского Содружества снова относятся совершенно серьезно, и, хотя она всё еще окутана туманом и полна неясностей, в наши дни предпринимаются попытки сформулировать ее по-новому. В этой перспективе византийский политико-экклезиастический эксперимент также предстает в новом свете. Он был искренней попыткой решить нелегкую проблему. Вероятно, его не следует возобновлять, а, кроме того, в изменившейся обстановке это попросту невозможно. Но уроки прошлого нельзя забывать, нельзя относиться к ним легкомысленно. Византийский эксперимент не только "локальный" и "восточный" - у него вселенская значимость. И, если присмотреться, в западном наследии много "византийского" - как хорошего, так и плохого. По понятным причинам монашество не могло быть общепринятым образом жизни, с неизбежностью оставаясь лишь путем немногих, путем избранных, путем тех, кто способен встать на него. Этот выбор всегда был свободным. Можно родиться, войдя в Христианское Общество; можно родиться вновь, приняв свободное решение вступить на монашескую стезю. Монашество оказывало мощное влияние и на внешний мир, и монахи не стремились отгородиться от исторических процессов, напротив, нередко принимали в них участие - по крайней мере, при помощи критики и увещеваний.
Монашество было попыткой исполнить христианские обязанности, построить жизнь исключительно на христианских основаниях, в противоположность "миру сему". Неудачи исторического монашества необходимо признавать и спокойно анализировать. Их вскрывали и осуждали сами лидеры монашества, периодически предпринимая решительные преобразования. О "вырождении монашества" сейчас любят толковать многие историки. Однако "зов Пустыни" вновь обретает всё большую настойчивость и мощь; он не только волнует и влечет уставших от мирского и мечтающих о "бегстве" и "убежище" - он пробуждает также и тех, кто ревнует об обновлении объятого страхом и отчаянием мира. Монашество теперь притягивает к себе не только как школа созерцания, но и как школа послушания, социальный эксперимент, эксперимент совместной жизни. Именно здесь кроется причина восторга современного человека перед монастырской общиной. И в этой связи всё большее число ревностных христиан Запада и всего мира обращается к наследию восточного и византийского монашества, с восхищением и благодарностью воспринимая его обильные плоды. Церковь, утверждающая себя в мире, всегда открыта для искушения чрезмерного приспособления к нему - того, которое обычно называют "суетностью". Церкви, отделяющей себя от мира, ощущающей свою полную "неотмирность", грозит обратная опасность - чрезмерная обособленность.
Есть и третья угроза, сыгравшая, быть может, наиболее печальную роль в истории христианства, - угроза двойных стандартов. Она возникла вместе с зарождением монашества. Монашество изначально мыслилось не как путь для немногих, а, скорее, как последовательное исполнение всеобщих, обязательных христианских обетов. Среди всех исторических компромиссов это был мощный вызов и напоминание. Но возник худший компромисс, когда монашество переистолковали как исключительный путь. Не только Христианское Общество раскололось на "религиозную" и "светскую" половины - раскололся надвое сам христианский идеал, который поляризовало коварное различие между "существенным" и "второстепенным", "обязательным" и "необязательным", между "правилом" и "советом". Ведь в действительности все христианские "правила" суть свободно принимаемые советы, а все "советы" требуют обязательного исполнения. Дух компромисса вкрадывается в христианскую действительность, когда официально разрешается и даже поощряется "хорошее" вместо "лучшего". Этот компромисс может быть практически неизбежным, но его нужно честно признать за компромисс. Различие способов ведения христианской жизни, разумеется, следует допустить. Чего не следует допускать, так это смещения их взаимного расположения на "шкале совершенства". И, конечно, "совершенство" - не совет, а правило, от стремления к которому отказываться нельзя никогда.
Одна из величайших заслуг Византии состоит в том, что в своих официальных положениях она никогда не признавала двойственности мерок христианской жизни. Византия потерпела неудачу, пытаясь создать ясные и гармоничные взаимоотношения между Церковью и остальным Содружеством. Ей не удалось отпереть врата Потерянного Рая. Впрочем, не удалось это и другим. Врата по-прежнему затворены. Византийский ключ к ним не подошел, остальные ключи тоже. Возможно, для этого последнего замка и нет земного, исторического ключа. Есть лишь эсхатологический ключ - истинный Ключ Давидов. Но Византия столетиями с пылкой решимостью и самоотверженностью боролась с реальной, серьезной проблемой. В наши дни, когда перед нами стоит та же проблема, для нас самих многое может проясниться в результате беспристрастного изучения восточного эксперимента, его надежд и неудач.
1. Антропоморфиты Египетской пустыни
Иоанн Кассиан в своем десятом "Собеседовании" рассказывает о некоем Серапионе, монахе высокой жизни: antiquissimae districtionis atque in actuali disciplina per omnia consummatus [древней строгости в воздержании и в деятельной жизни, во всём совершенный]. Однако по неосторожности он впал в заблуждение "антропоморфизма". В общине разразился скандал. Прилагали великие усилия, чтобы вернуть Серапиона на путь истинный. По-видимому, основной спор разгорелся вокруг определенного метода духовного делания, но кроме того затрагивались и экзегетические вопросы. В это время в монастыре находился некий Фотин, каппадокийский дьякон, человек большой учености. Его возражения Серапиону строились на вопросе о значении слов Писания: человек был создан по образу и подобию Божию. Фотин красноречиво и убедительно объяснял, что все "начальники церквей" на Востоке понимают эту фразу "духовно" - non secundum humilem litterae sonum, sed spiritaliter [не в простом буквальном, а в духовном смысле]. В конце концов Серапион согласился прекратить неверное духовное делание. Но новый путь не принес ему радости. Когда, как говорит Кассиан, "из сердца его исчез тот образ божества антропоморфитов, который он привык представлять себе в молитве", Серапион впал в тоску и смятение.
В глубоком отчаянии, простершись на земле, плача и рыдая, он восклицал: "Отняли у меня Бога моего; кого теперь держаться, не имею, или кому покланяться и молиться, уже не знаю" - tulerunt a me Deum meum, et quem nunc teneam non habeo vel quem adorem aut interpellem jam nescio (Coll. X, 3; pp. 288-289 Petschenig). Что означает этот поразительный рассказ? Что представляло собой "антропоморфитское" делание, которым увлекся бедный Серапион? В чем причина его горя и смятения? Наши сведения о спорах в пустыне между "оригенистами" и так называемыми "антропоморфитами" скудны и односторонни. Они исходят в основном из оригенистского лагеря. Сам Кассиан в своем описании монашеского Египта весьма тенденциозен. В своих великих трудах - "Установлениях" и "Собеседованиях" - он всецело на стороне "оригенистского" (или "евагрианского") духовного учения. Упоминания "антропоморфитов" у Сократа (Hist. Eccl. VI, 7) и Созомена (Hist. Eccl. VIII, 11-12), по-видимому, основаны на устной молве, распространявшейся в Константинополе беглецами из Египта, в том числе Длинными Братьями, а также Феофилом Александрийским и его сторонниками (ср. у Палладия: Dialogus, VII). Такая молва, разумеется, была несправедлива к "антропоморфитам". Собственно, само это название - не более чем полемический ярлык, ругательная кличка, изобретенная в пылу спора и используемая как демагогическое оружие.