Страница 2 из 36
А Маша, словно не слыша его слов, закричала вослед Елене:
- А тебе, мама, паршивая Германия дороже собственной дочери.
Мать не успела ответить. Кто-то постучал в дверь.
4.
Вот и знакомая лестница. Сначала три ступеньки до дверей первого этажа, затем восемь и еще девять. Итого двадцать... Чтобы немного успокоиться, считаю их вслух. Одна, вторая... пятая. Забавно, столько ждал этой минуты, а вот иду и не знаю, что буду говорить. Седьмая, восьмая... двенадцатая. А сердечко и впрямь ни к черту: уже на второй этаж без одышки не поднимаюсь... Восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Вот наконец и дверь, которую я видел даже во сне. На какое-то мгновенье появилась малодушная мыслишка: утро вечера мудренее, завтра сходи к общим знакомым, узнай, что да как, а потом уже и придешь сюда. Мысль была разумной, впрочем, этим отличаются все малодушные мысли.
И я постучал.
За дверью раздались тяжелые неторопливые шаги... Она распахивается - и я вижу высокого грузного человека. Взгляд у него тяжелый, давящий. Им человек "просверливает" меня с ног до головы.
Так я и знал. Только вот с тапочками не угадал: видно, ему мой размер маловат оказался.
- Что надо?
Емок наш "великий и могучий": всего два слова, причем ни одного грубого, а произнес человек: "Что надо?" - и ты, как сверчок, уже знаешь свое место, тем более когда вместо "что" на самом деле звучит "чё".
Во мне закипает злость. В глубине души понимаю, что вызвана она даже не словами, а самим фактом появления незнакомого мужчины на пороге моей квартиры, но все равно не сдерживаюсь:
- Шоколада. А еще Елену Александровну Корнилову. Вы меня очень обяжете, если позовете ее.
Мужчина, напоминавший своим видом Гоблина из книги Толкиена, еще не успел мне ответить, как за его спиной я увидел вышедшую в прихожую белокурую девчушку с васильковыми глазами. Наши взгляды встретились.
- Машенька?
- Папа, приехал! - И вот она уже мчится ко мне, проскочив под рукой мужчины, державшего дверь. Я не успел снять рюкзак, а дочь уже повисла на моей шее.
- Я же мокрый весь, мокрый, - только и удалось мне произнести в тот момент.
Машины волосы пахли ромашкой. По моим щекам текли слезы: мои - горькие и ее - самые родные для меня слезы. В этот момент мне уже было абсолютно все равно, кем приходится этот Гоблин Лене и что он в такой поздний час делает у меня дома. Время разобраться во всем у меня было. Самое главное - я вернулся.
Глава 2
1.
Признаюсь честно: не помню почти ничего, что происходило после. Много позже, когда Маша покажет мне свой дневник, который она с пунктуальностью добросовестной отличницы и серьезностью начинающего литератора вела в тайне от всех, я смогу восстановить в памяти подробности того вечера: кто что говорил, кто и как молчал... Дочь утверждает, будто мы с ней стояли обнявшись в коридоре несколько минут, а Лена... Впрочем, какое имеет значение, что тогда говорил Рогозин и думала, схватившись за сердце, Лена. По глазам жены я понял, что прощен. Но когда после всего этого сумасшествия мы остались с ней одни, она произнесла:
- Не прошло и три года...
- Два года, семь месяцев и девять дней. Прости.
- И все? Больше ничего не хочешь сказать?
- Хочу, но не сейчас. Устал смертельно... Впрочем, нет. Скажу сейчас: дурак я, самый настоящий дурак.
- Это точно. Ты же ведь не на заработки тогда поехал, верно? Я, правда, это поняла, когда мне на работе сказали, что ты ко мне заходил, когда ...
- Когда ты в скверике с Беккером целовалась.
- Прощалась. А отчего не добавил, как обычно: "со своим"?
- Он не твой, я это понял.
- Только спустя два года, семь месяцев и девять дней?
- Можешь считать, что так. Хотя, думаю, меня тогда тоже можно было понять: я иду к жене с цветами, счастливый, как влюбленный мальчишка...
- Кстати, Корнилов, а в честь чего ты мне цветы нес?
- А просто так. Душа вот взяла и захотела сделать это. И вообще, если женщина не получала цветы просто так, без повода, значит ее никто не любил. Мне так кажется.
- Так ведь я их тогда тоже не получила. От тебя.
- Правильно. Я к ней на крыльях, а она... прощается.
- И твоя душа расхотела дарить мне цветы?
Я ничего не ответил. В комнате наступила та тишина, после которой решаются судьбы людей. Двое молчат, они еще не произнесли ни слова. Еще можно все поправить, но можно и погубить. Это решит первое слово. Его сказала Лена.
- Прости, - тихо и просто произнесла она. - Я причинила тебе боль... Но, поверь, не хотела...
Я подошел к жене и указательным пальцем дотронулся до ее губ.
- Все. Давай забудем об этом. И в первую очередь о нашем Беккере, дай Бог ему здоровья и процветания в его Фатерлянде.
Елена открыла глаза и грустно улыбнулась:
- Не получится, Коленька. По крайней мере, еще год.
У меня вдруг упало сердце. Я только и мог, что вымолвить:
- Рассказывай.
- Хорошо, - ответила жена, взяв меня за руку. Лена, видимо, почувствовала мое состояние. - Только ничего страшного не произошло...
Когда ее рассказ закончился, я понял уже в который раз, что в этом мире ничего случайного не происходит. Что есть некие знаки, которые посылаются свыше для нашей помощи или для прояснения нашего духовного состояния. Знаки эти, словно буквы в алфавите: научишься их понимать, овладеешь искусством соединять их в "слова" - и тебе не то чтобы легче и проще будет жить, нет, ты получишь нечто большее. У тебя будет дар "видеть" то, что другим не дано, видеть внутренним, сердечным зрением, схватывая за внешним, часто наносным, суть вещей и смысл бытия.
Чтобы понять, как мне дороги жена и дочь, мне пришлось почти на три года уйти из дома. И даже не уйти, а бежать, словно раненому зверю, мучаясь от ревности и любви... и вот сейчас, когда я сам решил, что разлука научила меня быть терпимым и даже мудрым, узнаю, что разлука не заканчивается. Будто некий постановщик пьесы, в которой мы с Леной играем главные роли, решил предложить нам еще один акт, дабы убедиться, что мы хорошо усвоили преподанные нам уроки...
По глазам Лены я понял, как мучительно для нее ожидание моего ответа.
- Я думаю, что ты должна ехать, дорогая, - сказал я.
- Ты в этом уверен, Корнилов? Ты понял, меня Беккер приглашает?
- Конечно, понял.
- И? - Ее огромные зеленые глаза не отрываясь смотрели на меня.
- Ты ждешь от меня красивых слов?
- Главное - искренних.
- А я уже сказал их: ты должна ехать.
- Спасибо. Мне было очень важно, чтобы ты понял меня. А вот Машка, похоже, не понимает.
- Нет, здесь другое. В той ситуации, согласись, она становилась сиротой при живых родителях. Папы простыл след, мама не хочет брать с собой. Теперь мы будем вместе ждать тебя и у меня будет достаточно времени, чтобы объяснить ей все.
Лена повеселела.
- Здорово. Только ты пообещай мне, во-первых, ни о чем таком не думать, а во-вторых...
- О чем - таком? - притворился непонимающим я.
- Не хитри, ты все понял. Тогда в скверике я прощалась со своим детством. Я прощалась со своим другом Володькой Беккером, с тем, с кем в школе сидела за одной партой. Сейчас я буду работать с Вольдемаром Беккером...
- Леночка, прости, но это все лишние слова, поверь. Надеюсь, "во-вторых" с твоим одноклассником не будет связано?
- Не будет. Во-вторых, обрати внимание на здоровье дочери. Их в школе терапевт смотрел, сказал, что в сердце небольшой шумок есть.
- Не беспокойся. Сельский воздух, речка, козье молоко - и все будет в порядке.
- Не поняла. Ты вроде бы вернулся в Сердобольск?
- Вроде вернулся...
- Корнилов, не шути. Объяснись.
- Я к вам с Машей вернулся. Ты на год уезжаешь. Для тебя есть разница, где этот год мы будем тебя ждать?
- Представляешь, есть. Я смертельно устала от неизвестности, от...
- Солнышко мое, неизвестности не будет. Ты все узнаешь.
- Рассказывай.
- Не сейчас. Завтра. Просто хочу, чтобы это услышала Маша.
Я обнял жену.
- Не сердись, прошу тебя.
- Коля, я не сержусь, но... Думала, ты устроишься на работу, дочь будет под твоей опекой, я буду вам звонить, а ты опять за свое.
- Леночка, я зря тебя сейчас растревожил. Скажем так: завтра я хочу с тобой и Машей кое о чем посоветоваться. И как все вместе мы решим, так и будет.
- Все вместе?
- Даже если один из вас двоих будет против того, что я предлагаю, все останется по-прежнему: мы будем ждать тебя в Сердобольске, я вновь устроюсь работать в газету, а козье молоко буду брать у тети Шуры Волковой.
- Слово?
- Честное пионерское!
И Лена наконец-то рассмеялась. Впервые за весь вечер.
2.
Из дневника Марии Корниловой.
17.05.1993 г. Суббота.
Сегодня у нас просто необыкновенный день. Вчера наконец-то вернулся папа. Мама очень рада. И я, конечно, тоже. И погода сегодня была под стать моему настроению - солнечная и теплая. От вчерашнего ненастья не осталось и следа. Мы все ходили на наше любимое место в Сердобольске - на Козловскую гору. С нее хорошо виден не только городок, но и его окрестности. Мы с папой смеялись, болтали о пустяках, он расспрашивал меня о школе, о друзьях, а мама все одергивала нас. Просила перейти к серьезному разговору. Я сначала подумала, что это касается меня: останусь ли я с папой или с Рогозиными. Но папа шепнул, что начальство - и он кивнул на маму, - дало добро на самый лучший для нас вариант. Сейчас решится другой важный вопрос и ты, сказал папа, примешь в его решении самое непосредственное участие. Тут и мне стало интересно. И после того, как мы прямо на горе перекусили принесенной из дома провизией, папа стал рассказывать.