Страница 36 из 36
- Зелье оказалось слабым? - спросила я.
- Наоборот. Егор Михайлович в тот раз отказался пить, как его Кобцева ни уговаривала. А когда попробовал - "схватило" его сразу. Вот он и упал. Разумеется, Гоит затем вернулся и бутылку унес, но, видимо, Толстиков его вспугнул: иначе бы Гоит довершил дело до конца.
- Коля, тогда я не пойму, - мама даже остановилась, - только что ты говорил, каким потрясением для Гоита стало ваше возвращение на Мару. Но если он решил убить Бирюкова, значит, опасался, что тот все вам расскажет, когда вы вернетесь.
- Не совсем так. Гоит поверил в то, что мы в декабре навсегда покинули гору. Он испугался другого: Егор Михайлович по наивности передал ему свой разговор с Игорем. Выходит, наш друг был убедителен, если Гоит поверил в то, что возможен пересмотр дела Бирюкова. А пересмотр - это новое следствие. Зачем Гоиту лишние проблемы? Может, он и не испугался, но решил: мертвый Егор Михайлович надежнее живого. Что же касается Сосновского... Судя по всему, Петр Константинович серьезно продвинулся в своих поисках, о многом узнал, чем стал раздражать "хозяина горы".
- Папа, почему же Бирюков не заподозрил Гоита, когда его обвинили в том, чего он не совершал, - убийстве человека?
- Не заподозрил... Он был благодарен Кобцевой! Егор Михайлович рассказал, что всю жизнь был признателен ей. Он помнил, как она, сидевшая с ним и Сосновским тем памятным вечером, распрощалась и ушла, помнил, как на суде Кобцева доказывала, что ее сосед - хороший человек и не мог убить другого хорошего человека даже в пьяной драке. А когда прокурор спрашивал ее, кто же тогда мог убить Сосновского, она только разводила руками и вздыхала.
- Вот почему после визита Игоря Бирюков вновь побежал к ней?
- Да, подписав себе тем самым смертный приговор, привести который в исполнение помешали сверхкрепкие сердце и сосуды старика... Видишь, что получается, Машутка, - продолжил папа, - про Петра Константиновича не скажу, а Бирюков, которого Гоит отправил в тюрьму, и не думал подозревать Кобцеву, как не подозревал ее и Сергий Иоаннович, если решился отправиться с тетей Валей в путь. Так могли ли мы по одному непогасшему окошку в доме Гоита заподозрить веселую и общительную женщину, от которой, между прочим, кое-кто был тогда без ума.
- Но ведь это я показала на светящиеся окна, - сдаваться мне не хотелось.
- Хорошо. Окна светились. Что сие означает?
- Отвечу. Гоит убедился: в доме Лукерьи кто-то есть, и вернулся к себе.
- Замечательно. Вернулся - и специально зажег свет, чтобы мы догадались, кто еще в деревне не спит.
- Кстати, - маме все было интересно, - почему Гоит не дождался вас во дворе заброшенного дома?
- В том то и дело, что дождался, - ответил папа.
- Ты шутишь! - вырвалось у меня. - Хочешь сказать...
- Именно. Это существо - человеком Гоита назвать трудно - каким-то образом почувствовало: в заброшенный дом кто-то пришел. Гоит так торопился, что забыл выключить свет. Страха, в отличие от нас, у него не было. А мы, глупые, выдали себя.
- Забыли фонарик, - уточнила я.
- Гоит подобрал его специально - дабы люди на чердаке знали, что их заметили. Но кто сидел на чердаке заброшенного дома? Двое приезжих, к которым он пока присматривался? Момент и для Гоита и для нас оказался судьбоносным: одно дело, если на чердак попали случайные люди, например искатели икон или кладов, другое - мужчина и девочка, появившиеся в Мареевке за год до роковой ночи... Помнишь, дочь, большой сиреневый куст метрах в десяти от дома Лукерьи?
- Господи! Он там сидел!
- Там. И, увидев нас, счастливых, выползающих на свежий воздух, понял все. Он дождался, пока мы уйдем, попутно услышав, Машенька, твои подозрения по поводу Кобцевой, и только после этого вернулся домой.
- И стал действовать, - задумчиво произнесла мама.
- Да, и первой его жертвой стал бедняга Соловей. Заодно Гоит переключил наши подозрения на Смирнова, явившегося к нам за фонариком.
- Папа, а как же Лукерья? Снова - Гоит?
- Думаю, да. Но вряд ли мы когда-нибудь узнаем подробности. Смотри, всего сто лет - и несколько смертей, о самой ранней из которых, смерти Соболева, ничего не известно. А что было до этого, под каким именем тогда Гоит ходил по земле, за какие провинности он погубил Лукерью - это уже совсем другая история.
- Эх, - сказала я, - надо было Леку подробнее расспросить.
- Однако долго бы он тебе обо всем рассказывал, - улыбнулся папа. - Лукерья жила где-то в середине девятнадцатого века, а до нее еще восемь веков. И каких веков! Ох, и погулял Гоит, раз даже земля, по которой он ступал, ушла под воду, больше не захотев его носить. Впрочем, хватит о нем.
- А о Леке, Болдыре, Малыге? О них можно? - Я взяла папу за руку. - Как ты думаешь, у них... там - все хорошо?
Папа посмотрел на меня долгим взглядом:
- Очень хочу на это надеяться... Очень.
За разговором мы не заметили, как пришли к Златострую. Замолчали.
- Она мне кое-что поведала тогда, папа, - нарушила я молчание.
- Я знаю. Не хочешь - не говори.
- С вами не соскучишься, ребята, - произнесла мама.
- Это точно, - папа взял маму за руку. - Но постарайся нам поверить. Пожалуйста.
- Я очень стараюсь. Маша, это Анна про день рождения сказала?
- Да. А еще, что это - ее самое любимое место на земле. И что Златоструй - замечательное название для такого ручья. Но сейчас нам надо пройти дальше.
Мы поднялись вверх по ручью, перешли его по камушкам и вскоре оказались на небольшой возвышенности. Ее можно было назвать горкой или холмом, не это важно. Именно отсюда начинался ручей и отсюда открывался чудесный вид на нашу гору, рощу, окрестные поля.
Я подошла и показала на два чуть заметных холмика.
- Они лежат здесь, папа. Белый Кельт и Анна.
Папа вздрогнул.
- Дочка, надеюсь ты понимаешь, что такими вещами не шутят?
- Понимаю. Там, - я показала в сторону дальнего леса, - есть болото. Гоит приказал отрокам бросить туда их тела, чтобы люди не смогли найти...
- Продолжай, пожалуйста.
- Малыга и Болдырь догнали отроков. У Болдыря была какая-то ценная вещь, она ему досталась от отца... Отроки согласились взять ее, с условием, что похоронят монаха и девочку там, где их догнали Малыга и Болдырь. Разумеется, Гоиту об этом ничего не сказали.
- Это тебе все Анна рассказала? удивилась мама. - Вы же тогда общались совсем недолго.
- Мама, поверь мне: я сказала правду. А объяснить как узнала... нет, не сумею.
Папа медленно опустился перед холмиками на колени, будто голову ребенка, погладил траву на могилках. Мы молчали. Я увидела, что папа плачет.
- Папа, не надо!
Он посмотрел на меня и улыбнулся сквозь слезы.
- Вот что прекрасней всего из того, что я в жизни оставил: первое - солнечный свет, второе - блестящие звезды... Простите меня, дорогие. Сейчас это пройдет...
Мы обнялись - папа, мама и я. Высоко в небе пел жаворонок, облака, похожие на средневековые замки, плыли над Марой, нет, мы больше не произнесем этого имени - над Тихоновской горой, где-то рядом весело стрекотал кузнечик.
- Я люблю вас, - сказал папа. - Очень люблю. И хочу, чтобы мы были счастливы здесь, на этой земле. Как вы думаете, у нас получится?
- А мне кажется, уже получилось, - сказала мама. И я с ней была согласна.
Когда на обратном пути мы поднимались на гору, я немного отстала от родителей. Во-первых, все время оглядывалась назад. Во-вторых, думала, как много новых названий мне еще предстоит придумать. И что нужно сделать для того, чтобы про Анну и ее отца узнали все люди? И даже вздрогнула от неожиданности, когда папа вскинул руки вверх и закричал: - Господи, спасибо тебе за эту красоту!
И вдруг запел. Громко-громко. Я так и знала - Визбор. Мама подхватила песню, тогда решила не отставать и я. Мы шли к дому и так же, как отпускают птиц, отпускали слова этой песни, чтобы они летели к людям, в небо, чтобы услышали все-все. И те, кто сейчас живет на этой чудесной земле, и -то жил на ней раньше.
О мой пресветлый отчий край,
О голоса его и звоны,
В какую высь не залетай,
Все над тобой его иконы.
И происходит торжество
В его лесах, в его колосьях,
Мне вечно слышится его
Многоголосье.
Какой покой в его лесах,
Как в них черны и влажны реки,
Какие храмы в небесах
Над ним возведены навеки.
И происходит торжество
В его лесах, в его колосьях,
Мне вечно слышится его
Многоголосье.
Я - как скрещенье многих дней.
И слышу я в лугах росистых
И голоса моих друзей,
И голоса с небес российских.
И происходит торжество
В его лесах, в его колосьях,
Мне вечно слышится его
Многоголосье.
--------------------
19 мая 2008 года не стало Виктора Лихачева, автора этой книги. Анна Лихачева, вдова писателя, любезно разрешила разместить произведения писателя в нашей библиотеке. В качестве благодарности и по личной просьбе Анны Александровны, пожалуйста, оставьте отзыв о книге на сайте памяти Виктора Лихачева по ссылке http://www.liha.ru/memory.html